Энохиан. Крик прошлого

В какой-то миг я поддалась его фантазиям и позволила себе представить, что сейчас на мне не длинная серая рубашка, а красивое платье. Вокруг нас не серые стены с колючей проволокой, а шикарный салон, где модно одетые горожане выплясывают под веселую музыку. Я заметила, что некоторые из больных стали хлопать в ладоши, словно маленькие дети, другие начали кружиться вокруг своей оси или вздымать руки к небу. Те немногие, чье сознание было лишь частично искалечено, просто оставили все свои дела и с улыбками смотрели на нас и тот бедлам, что мы устроили.

Все мы были полумертвыми скелетами, запертыми в убогих серых стенах, которые не приносили ничего, кроме боли, но сейчас наша с Тимом радость заражала других пациентов. Они смеялись, раскачивались в такт, который сами же для себя и установили, пытались танцевать. Некоторые даже пели. Санитары попытались не реагировать на гомон, поднявшийся во дворе, и позволили нам почувствовать совсем немного свободы.

Правда, эта свобода продлилась недолго.

Время прогулки закончилось, и всех снова призвали к тишине.

Те, кто отказывался повиноваться, были награждены новыми ударами и синяками. Постепенно радость и надежда, которую Тим успел подарить больным, угасла. Мы снова вернулись в лечебницу, где нет места подобным чувствам. Снова я услышала тихие всхлипы, стоны, истерический смех и безумное бормотание.

– Вот увидишь, – прошептал Тим мне на ухо, когда мы шли по полутемным коридорам лечебницы в сторону спального корпуса. – Однажды все будет именно так, как я тебе рассказал.

Прежде чем нас снова растолкали по палатам, Тим сжал мое запястье своими прохладными руками и, подмигнув, ушел с несколькими больными и санитарами в другую сторону.

Следующий день не многим отличался от предыдущего. Разве что сегодня нас не отправили на прогулку, а заперли в большом и душном зале всего с одним окном. Будто пытаясь компенсировать нехватку солнечного света, которому просто неоткуда было взяться, строители сделали в этом зале одно окно, идущее от самого пола и до потолка.

Конечно же, по обе стороны от стекла были кованые решетки, а вид выходил на каменные стены, но это было хоть что-то.

Продавленное и затертое кресло у этого самого окна было моим любимым местом в лечебнице. Мне не было дела до карандашей и красок, которые валялись на столах в середине зала. Не было дела до пианино, которое беспрерывно издавало играемую каким-то больным какофонию. Я плевать хотела на макраме и другое рукоделие, которым занимались другие.