Внеорбитные

Я оказалась в знакомом одеяле из его рук, запаха и тепла. Я так скучала.

Мне ничего больше сейчас не нужно. И не нужно было, наверное, никогда, ну последний год точно, ничего кроме вот этого. Сьерра как-то сказала, что «любить того, кто разбил тебе сердце, кто уничтожил тебя, это то же самое, что любить водителя сбившего тебя такси», но я мало придавала значения подобным словам. И сейчас, обнимаясь со своим «убийцей», не думала тоже, хотя и пришли они мне на ум. Я просто велела себе не думать. Пусть всё сгорит.

Пусть я сгорю.

Был ли у меня выбор? Конечно. Но я сама хотела этого. Хотела вновь вернуться назад, в своё прошлое, а он и был им, смотрел на меня из полутени, раздевая глазами. Мы так давно знали друг друга, что даже одежда не спасала от смотрящего насквозь взгляда, который обжигал, оставляя раны где-то глубоко внутри. Мы знали тела друг друга так подробно и так трепетно. И я сгорала от желания прикоснуться к нему и ощутить его прикосновение ко мне.

«Только не плачь, только не плачь!» – звучали как мантра слова в моей голове.

Но проще сказать, чем сделать. Эти ленточки слёз смысли последние остатки туши с век. Не знаю, заметил ли он это: я старательно не смотрела на него. Он прижал меня к себе сзади, моя спина распласталась по его рельефному торсу, прилипла как сыр к сковороде, горела и плавилась. Казалось, я ощущала этот жар самими рёбрами, самим сердцем.

Я ненавидела себя в этот момент, но и не старалась из него вырваться. Мне было «хорошо», что намного важней последующих раскаяний, которые обязательно наступят.

Ну и пусть. Это станет моим адом, наказанием, потому что я могу простить всех, но не себя. Себя простить я никогда не смогу. Чувство вины невидимой петлёй будет вечно обвиваться вокруг моего горла. Потому что я виновата. Всё это происходит из-за моего ошибочного выбора.

Он до боли сжал мою грудную клетку – останутся гематомы. Как дополнение к тем, что на руках. Мужчины причиняют мне боль в прямом смысле слова. Я выплюнула из груди остатки воздуха и отрывисто простонала.

Вскоре он закончил – кабинка женского туалета, где пахло цитрусовым освежителем воздуха, вновь стала пустой и холодной.

– Я завтра утром улетаю в Осло, – сказал он, застегнув пояс джинсов, руки взметнулись к рукавам рубашки молочного цвета без галстука. – На два года.

– О, – только и вырвалось у меня. Я хотела продолжить, но слова крутились где-то в голове, не шли на язык, нельзя было подобрать подходящие в вихре из них всех.