Клинок Тишалла

– Ты правда так думаешь, Ррони? Ты думаешь, что я сотворил с тобой это?

Торронелл молча отворачивается от костра в ночь. Знает, что ответа я не вынесу.

Много-много лет назад, когда я оказался от наследия своей касты и перспектив актерской карьеры, я любил напоминать себе, что совершил это из особенного духовного благородства, ибо не мог наживаться на чужих страданиях… я был очень молод.

Использование киборгов-работяг в тяжелой промышленности, в том числе на «Фабриках Ильмаринен», я воспринимал как равнозначное, с точки зрения морали, кровавому насилию, которое чинили среди туземцев Надземного мира известные Актеры, поскольку и то и другое требовало до определенной степени воспринимать людей как предметы.

«Фабрики Ильмаринен» использовали киборгов-сборщиков как легко заменяемых и так же легко программируемых роботов. Актеры, даже те, что подвизались в героических амплуа, вынуждены были культивировать равное пренебрежение к жителям Надземного мира, которых волей-неволей убивали и калечили в ходе своих Приключений. Основой успеха Студии был пополняемый расходный запас «злодеев».

По мере того как шли годы и я лучше узнавал себя, я понял постепенно, что мое решение мало общего имело с моралью и еще меньше – с благородством. Все упиралось в дело вкуса.

Я ненавижу убивать. Мне невыносимо причинять кому-то боль или даже осознавать, что боль причиняют ради меня. Возможно, дело тут в моем даре – способности влезать в шкуру другого человека, и моя эмпатия достигла такой тонкости, что каждый удар я заранее ощущаю на себе.

Причина в конечном итоге не так важна, как результат: я не был, не мог быть и не мог стать убийцей.

Перворожденные не молятся. У нас нет богов в людском понимании этого слова. Наши духовные порывы коренятся в неистребимом, неотделимом родстве со сплетенной паутиной судеб. Мы касаемся источника Силы и находим его в себе. Сквозь нас течет кровь мира, как пронизывают ее жилы все сущее. Мы не просим милостей от жизни – мы чувствуем в ее ходе.

Но родился я человеком и на грани отчаяния возвращаюсь к обычаям предков.

Когда гаснут угли походного костра, в глухой ночи я безнадежно умоляю Т’налларанн, чтобы мне не пришлось убивать своего брата.

8

Серебряные сумерки пахнут кровью.

Я покачиваюсь с пятки на носок, стоя на краю мертвой деревни. Длинные кудри цвета лунного луча легко колышутся за ушами. По мере того как Т’фар склоняется к западу и меркнет свет дня, мои хирургически подстроенные глаза отзываются.