Козерог и Шурочка

Верь мне, золотой!

Белоус и сам не понял, что его больше проняло: то ли слова цыганки, предсказавшей ему счастливое будущее, то ли затрапезный вид худого до изнеможения мальчишки, но он вновь скрылся в доме и скоро вышел, держа в одной руке горячую сковороду, в другой пригоршню пышных пирожков.

– Эй, пацан, – обратился он к цыганёнку, который испуганно прятался за материну спину, время от времени с опаской из-за неё выглядывая, – сядь, поешь.

Мальчишка несмело взял у него сковороду, пирожки, тут же в палисаднике привычно как в таборе разместился прямо на траве, скрестив ноги, и принялся с невероятно скоростью металлической ложкой уплетать яичницу, закусывая вкусными пирожками, поминутно поблёскивая белками глаз на чокнутого мужика.

Старая Куделиха, повидавшая на своём веку всякое, молча стояла на пороге и, прижав очерствелые ладошки к лицу, лишь печально качала головой в белом платочке. На её щеках блестели на солнце влажные следы от слёз.

Мальчишка управился с завтраком довольно быстро, вытер отворотом засаленной рубашки свои маслянистые губы, и сыто улыбаясь, сказал не громко:

– Вкусно!

Цыганке досталась всего лишь пара пирожков, но молодая женщина ни словом не упрекнула сына.

– Спасибо, тебе милая, хорошего сына воспитала. Золотые вы люди, сейчас на земле самое подлое время наступило, люди стали друг другу врагами, ни прежнего добра в них нет, ни душевного тепла.

Цыганка с видимым усилием закинула за спину потяжелевший мешок, что-то на своём тарабарском языке сказала мальчонке, и они поспешно двинулись из палисадника. Цыганёнок, вцепившись ручонками в материны юбки, по-прежнему семенил следом, поминутно оглядываясь, должно быть, уходить ему всё же не очень хотелось.

Куделиха сочувственно шмыгнула носом, окликнула:

– Сынок, иди я тебе остальные пирожки отдам.

Цыганёнок бегом вернулся, выхватил у старухи из рук полный пакет ещё тёплых пирожков и, обронив на ходу: «Спасибо!», бросился догонять мать.

И стали те слова цыганской девушки про ожидавшее Белоуса счастье больной занозой в его сердце. Нечаянно ли были они сказаны в угоду разжалобить незнакомых людей, искренне ли, но теперь не проходило дня, чтобы он об этом не думал. К концу третьей недели Белоус пришёл к неутешительному выводу: всё это время он жил не так, как того требовала совесть.