Черная тарелка

Они уже у недавно восстановленного, сверкающего свежей импортной краской Манежа…

* * *

Все эти месяцы, недели, дни, часы, минуты я был рядом с Клавой. А когда было принято решение из Палаты не выходить, стал Клавиным камердинером, поваром, горничной, единственным связующим звеном с городской квартирой. Я следил за тем, чтобы Клава вовремя поела, чтобы у нее всегда была зубная паста и необходимые ей кремы для лица; не доверяя буфету, сам готовил для нее кофе и заваривал крепкий чай, ездил домой за ее бельем и платьями.

Мою машину наружка, естественно, знала, за мной всегда следовал «хвост», а для меня было хорошим развлечением уйти от него по столичным улочкам, переулкам и проходным дворам. Впрочем, удавалось это не часто, но меня ни разу не задерживали. Видимо, Клавины лифчики их все-таки не интересовали. До этого дело не дошло.

И вот настали последние минуты. Мы втроем – Клава, Сережа и я – сидим в ее кабинете у телевизора. На экране Боровицкая площадь, с Каменного моста съезжает головной БТР дивизии.

Мы знаем, что в нем сидит Красноперский. Камеры показывают ограду Александровского сада, Библиотеку… Не отрывая глаз от экрана, Клава по телефону дает отрывистые команды Толе Горскому, который организует оборону Палаты. Мы знаем, что двери крепко заперты, что депутаты под водительством Гены Последнева подперли их мешками с песком, но что это против танков…

Голова колонны уже миновала Манеж и поравнялась с «Националем». Камера мельком показывает Исторический музей и Иверскую.

И снова – БТРы с танками. Мы молчим.

– Диктатура этого педераста. Вот к чему мы пришли, – тусклым голосом говорит Сергей. – И ради этого мы… – Он в полной прострации.

Я же думаю о том, что надо собрать для Клавы пакет с бельем и средствами гигиены. Сейчас сюда ворвутся и нас арестуют. И это, судя по риторике Красноперского, отнюдь не худшее, что нас ждет. Могут и сразу шлепнуть. Нет человека – нет проблем. И решаю: останусь с Клавой до конца.

Внезапно она рывком подымается из кресла и громко говорит неизвестно кому:

– Я выйду к ним.

– Никуда не пойдешь! Я тебе запрещаю! – ору я, будто могу ей что-то запретить, и повисаю на ней, вцепившись обеими руками в платье.

Клава резко вырывается. Любимое светлое платье с треском рвется от подмышек до подола. Она стоит передо мной расхристанная – видно белье, голые ноги, живот. По щекам текут слезы.

И тут я четко осознаю, что Клава должна выйти навстречу дивизии. Это нужно прежде всего ей.