Зона Комфорта

Удары и смачное чмоканье продолжились. Скоро подпоручик в кожанке скрылся в кроне дерева. Затем оттуда раздался свист и, раскачиваясь, упал конец веревки с привязанным массивным крюком.

Бритый офицер и ещё третий, до крайности худой, с нездоровым жёлтым лицом, прицепили к крюку дощатый щит размерами полтора на полтора метра. С жёлтым лицом дернул за веревку, и она с натугой пошла вверх. Офицеры помогали верхолазу, стропалили, поднимая щит на руках. Он цеплялся за ветки, обрывал листья.

Я понял, что затевается, когда бритый наголо с худым прикатили к дереву станковый пулемет без щитка и принесли две коробки с патронными лентами.

– Толково! – сказал я Наплеховичу.

– А? Что вы сказали? – Поручик не расслышал; мысли его, по всему, были в другом месте.

Я посчитал нужным не повторяться. И то, фронтовой офицер, навидавшийся на германской всякого-разного, дивится заурядному обустройству пулеметной позиции.

Большинство офицеров, разумно распоряжаясь короткой передышкой, упало в траву. Конечно, курили.

Седой капитан, поймав мой жадный взгляд, раскрыл портсигар:

– Угощайтесь!

Когда я вытаскивал из-под резинки толстую папиросу, капитан сказал:

– Давайте знакомиться. Фетисов Геннадий Палыч.

Я быстро сунул выцепленную папироску в рот и подал ему руку:

– Штабс-капитан Маштаков Михаил Николаевич.

Рукопожатие у капитана было шершавым и достойным. Он и сам держался подобающе – очень прямой, скупой в жестах и мимике, собранный. От буравящего взгляда его маленьких светлых глаз у меня мураши промеж лопаток поползли.

Такого волчину на мякине не проведешь. С таким надо разговорную речь фильтровать особенно тщательно.

Капитан подождал, когда я как следует прикурю. Потом спросил с непонятной интонацией:

– Ну, как вам у нас в полку?

Я озадачился не на шутку. У нас? Наплехович говорил, что во взводе сплошь новички из недавно мобилизованных или пленных.

– Нормально, – отделался я универсально-нейтральным словом и не удержался от любопытства: – А вы давно в полку служите, господин капитан?

Фетисов сильно затянулся и уронил окурок в траву.

Выпуская изо рта и носа дыма дым, сморщился то ли от табачной горечи, то ли от моего вопроса, на который приходится отвечать:

– С января восемнадцатого.

И кивнул мне за плечо:

– Докуривайте, Михал Николаич. Взводный возвращается. Сейчас двинем.

– В цепь, в цепь, первый взвод! – на ходу покрикивал Белов, щелкая по надраенному голенищу стеком.

Офицеры поднимались, отряхивались.