Зона Комфорта

Удар пришелся вскользь. Однако крови пролилось много. море. к счастью, не Мёртвое.

Баженов цокнул языком, покачал головой. Бесспорно, мой рейтинг в его глазах вырос не меньше чем на десять пунктов.

В университетской общаге у меня над койкой висел портрет обожаемого в то время молодёжью Розенбаума. Автором акварели был мой однокурсник Гриня Колпаков, закончивший художку. В верхнем углу шедевра белой гуашью прыгающими буквами я дописал цитату того же поэта: «Простите то, что честь я отдаю лишь тем, с кем дрался в штыковом бою!».

Судя по реакции прапорщика, он не задумываясь подписался бы под этим двустишием.

А вот татуировка на моём левом плече Баженова озадачила. Глупость эту я сотворил в армии под самый дембель.

Был у нас в батарее умелец с моего призыва Гена Лемешкин. Родом с Алтая, из города Рубцовска. «Комнатный сибиряк» – он себя называл. Колол Гена машинкой, переделанной из механической бритвы на пружинном заводе. И не абы как, а изящно, с тенями и полутонами. Эпидемия пошла по батарее.

Гена, и так парень не последний, бурый «дедушка»[25 - Дедушка, дед – военнослужащий срочной службы, прослуживший от 1,5 лет до дня опубликования приказа МО об увольнении в запас его призыва (арм. сленг).] Советской армии, скоро сделался популярным за пределами подразделения. После отбоя пропадал, возвращался под утро, на кочерге. Курил исключительно ленинградский «Космос». Шестьдесят копеек – пачка! При месячном денежном довольствии рядового в три рубля восемьдесят копеек.

Почти все кололи рыкающие морды тигров.

Когда комбату слили про новое увлечение, он построил личный состав по форме номер два. Трусы, каска, валенки.

С построения трое дедов и борзый черпак Фируз Гаджиев, имевшие свежие напорюхи, отправились прямиком в санчасть. Для получения медицинского заключения о возможности содержаться на губе[26 - Губа – гауптвахта (арм. сленг).].

Проведенная карательная акция на время заставила поклонников, как сейчас говорят – тату, затихариться, но потом они снова подняли голову.

А я месяца три таскал в комсомольском билете приглянувшуюся картинку. На ней кинжал делил по вертикали человеческое лицо и оскаленную волчью морду, образуя единую жутковатую маску. Снизу ленточкой шла пояснительная подпись: «Человек человеку – волк!»

Всю зиму я приценялся к эскизу. Картинка потерлась на сгибах. Но в итоге решился. И за три вечера по дружбе, не торопясь, Генок приделал мне художество на плечо.