Зона Комфорта

Поручик начал загибать короткие, в заусеницах пальцы:

– Легче сосчитать, кто не служил. Сам взводный. Прапорщик-попович, как его, Кипарисов. Подпоручик лысый, не знаю фамилии, из москалей. Из русских, то есть. Юнкер ещё, Виктором зовут. Вы, господин штабс-капитан.

Хорошо, что коллектив нестабильный, всякий гад на свой лад. Новый человек не будет старожилам глаза мозолить. Пока все друг к дружке непритертые, новые. Да и у отцов-командиров голова, наверное, вовсю болит, насколько надежными в бою окажутся вчерашние краскомы.

– Вы на какой должности у большевиков послужили? – спросил я, допуская, что Наплехович пошлёт подальше.

Но он ответил, потупившись:

– Ротным.

Я верную выбрал тактику. Обвиноватил поручика, и теперь не меня он буравил глазами, а носки своих скверно чищеных сапог.

Как в сообщающихся сосудах – у него настроения убыло, а у меня добавилось. Почти пятнадцать лет я не носил портянок, а намотал любо-дорого. Без единой морщинки, туго. И быстро, в три приёма, точными движениями.

Помнят руки! Через столько лет! Правда и тогда, в восемьдесят третьем в учебке в первый же день я, сугубо городской житель, с ходу овладел методикой наматывания портянок.

Однократного рассказа и показа отделенного командира младшего сержанта Володина оказалось достаточно. За всю службу я не натер ни одной мозоли. Наука, конечно, нехитрая, но много кто, помнится, проблемы с ней имел.

– Штабс-капитан Белов, гляжу, серьезный. – Я успел прикусить язык, не дав слететь привычному слову «мужик», наверняка при характеристике офицера Добрармии, неуместному.

Наплехович неопределенно кивнул. Ни да, ни нет. Резонно, только самый глупый дурак кинется освещать личность командира первому встречному.

Я закинул на плечо увесистый «сидор» и винтовку:

– Куда теперь?

– В роту.

– Хорошо бы пожевать чего-нибудь, – стрессовая ситуация в совокупности с лихорадочной работой мозга высосали из организма полезные витамины.

– Сало едите, господин штабс-капитан?

– А як же, – я расплылся в улыбке, – неуж на мусульманина похож?

– Да трохи е, – осторожно сказал Наплехович.

Не он первый про это сообщает. Но прежде такое случалось, когда я стригся наголо в армии или в стройотряде и потом загорал до черноты. В Юрьевце на Волге узбеки заговорили со мной по-свойски. Гыр-гыр-гыр. Я когда въехал, ответил им интеллигентно: «Нихт ферштейн[32 - Нихт ферштейн – не понимать (немецк.)], земляки».