Страсти в неоримской Ойкумене – 2. Истерическая фантазия

– Искренний порыв отрицаешь, негодница?

– А вот и не верю! Ни на капелюшечку!

– Ах, она не верит! А про мытаря, который возненавидел свое низкое ремесло под воздействием проповедей, слыхала? Про мытаря, как там бишь его…

– Не сподобилось!

– Кто бы сомневался! Теперь насчет животины… Значит, ежели я возненавижу есть свинину и возлюблю всем сердцем свинью как таковую, мне уже и единомышленников поискать нельзя? Дабы бесповоротно их перевоспитать на собственном героическом примере?

– Кто бы возникал! А чем ты сейчас выпивку заедаешь, чем? Свинолюб нашелся!

– А сам великий Павел Тарсианин? Его жизнь – это ли не пример самоотверженного перерождения…

– …из гонителя в учителя? И не стыдно?

– Молчи, женщина! У него же огромадная внутренняя энергетика была! Разве ее одним покаянием исчерпаешь? Только апостольскими деяниями! Возвышенным миссионерством! В самом Риме люди прониклись! И не чета нам с тобой!

– Нечестно, нечестно, нечестно!!!

Сочтя тройное повторение одного и того же слова вкупе с очень эмоциональным подпрыгиванием на месте моей интеллектуальной капитуляцией, господа ремонтники прервали базар на очередные «по глоточку».

Я тоже не растерялась и стрельнула новую папируссу из початой пачки Гаммия – на сей раз мне досталась ароматизированная «Троя». С облегчением глубоко затянувшись, я выпустила несколько тонких дымовых колец и с деланным безразличием спросила Центавруса, чем же всё-таки закончилась его «Илиада» в портике Одиссея.

Выцедив полный алабастр темного пива, Сергий умудрился совместить раскатистую отрыжку и долгий гласный «э», с которого и начался его ответ:

– Э-э-эдаким ушибом пониже предплечья, краской стыда на смущенной морде и ясным осознанием своего полного религиозного банкротства!

– Сколько всего зараз…

– Но то со знаком «минус»! А вот далее начались чудеса в духе новозаветных пророков! Едва я, освобожденный и воспрянувший, собрался было последовать за своим спасителем, как сзади кто-то схватил меня за башмак.

Я обернулся и оторопел: отломанная Охлонием богинькина длань вцепилась в ремешки и не пускает!

– Скорее, запуталась?

– Опять перебиваешь, бесстыдница? Умолкни! Истинно говорю: вце-пи-лась! Мертвой хваткой! Тут меня и в жар, и в холод кинуло. И в пот, и в озноб… Мог бы и вообще оскандалиться ненароком, да святой папаша опять выручил.