Паруса смерти

И вы знаете, пришел к выводу, что дети, воспитанные отцами, – это самые лучшие дети.

– Заранее с вами согласен.

– Пытаетесь сказать мне любезность? Если так, то правильно делаете. Я это люблю. Допустимо даже некоторое количество лести. Знаете, я размышлял над этой проблемой.

– Какой, ваше высокопревосходительство?

– Проблемой лести.

Они шли по анфиладе небольших комнат, гулко щелкая каблуками по полированному паркету.

– Так вот к какому выводу я пришел. Людям льстит не то, что, собственно, заключено в льстивых словах, а то, что их считают достойными лести.

Олоннэ не успел ничего ответить. Они вошли в ту комнату, что являлась целью путешествия. Комната эта была украшена еще богаче, чем те, безусловно богато убранные помещения, через которые недавнему буканьеру пришлось проследовать. Здесь помимо все тех же гобеленов, зеркал, портьер, стульев с золочеными спинками имелось несколько огромных музыкальных струнных инструментов. Олоннэ такие видел впервые и, естественно, не знал, что они называются арфами.

Но даже не арфы были главным украшением комнаты.

– Женевьева, – сказал его высокопревосходительство, расплываясь в беззащитной улыбке любящего отца. – Женевьева, позволь представить тебе господина Олоннэ. Это тот самый человек, что пришел на помощь нашему сорванцу Анджело.

Девушка была красива, это Жан-Давид признал сразу. Он инстинктивно подобрался, как это делает каждый мужчина при появлении существа женского пола, заслуживающего хоть какого-то внимания.

Да, красива и умна.

Он сделал этот вывод всего лишь из того, как она к нему подошла. До того, как она произнесла хотя бы одно слово.

Женевьева осторожно, неакцентированно приподняла руку, не уверенная в том, известно ли эспаньольскому буканьеру, что руку дамы, приподнятую при знакомстве, принято целовать. Ей не хотелось его обижать, если ему неизвестны подробности куртуазного обхождения.

Жан-Давид наклонился и коснулся смуглой кожи сухими губами.

Женевьева решила, что этот буканьер не совсем буканьер.

– Очень рад, мадемуазель.

– Так это вы спасли моего брата? – спросила мадемуазель де Левассер, безумно досадуя на себя за то, что ей не пришло в голову ничего, кроме этого банального вопроса.

Гость мягко улыбнулся, развел руками и сказал, что отнюдь не считает свой поступок античным подвигом.

Женевьеву разозлило это спокойное великодушие. Глаза ее слегка сузились.