Темные воды Тибра

Расшвыряв сапогами подушки, он зашагал к широкому дверному проему, в котором маячили тени телохранителей.

Чему-то усмехнувшийся нумидийский царь последовал следом. Впрочем, понятно чему. Слишком было очевидно, что повелитель мавританцев хочет первым появиться перед пиршественным собранием, чтобы хоть в такой форме продемонстрировать свое превосходство над своим зятем. Что ж, пусть. Главное, чтобы завтра он направил своих всадников против римлян вместе со всадниками нового родственника.

Выйдя к пирующим, цари застали странную картину.

В расчищенном от столов углу мощеного двора стоял Оксинта в изорванной тунике и с обнаженным римским мечом в руках. На него медленно наступали два громадных меднокожих мавританца. У одного в руках был боевой топор на длинной рукоятке, другой отводил в сторону, угрожающе занося, длинный искривленный нумидийский меч. Вокруг теснилась оживленная, возбужденная толпа. Винные пары и ожидание скорого пролития крови разбудили в гостях звериный азарт.

Даже опахальщики оставили в одиночестве свою принцессу, и она покорно обливалась потом в противоположном углу двора.

Оксинта улыбался, мягко переступая с ноги на ногу, и делал неуловимые движения мечом в воздухе.

Мавританцы надвигались тяжело и мрачно, что-то обреченное было в их движениях.

– Остановитесь! – громко прохрипел Бокх.

Югурта сделал знак сыну – подойди! Юноша приблизился, то же сделали и противники – они тяжело дышали, у одного была рассечена щека, у другого не хватало двух пальцев на левой руке.

– Что это? Что тут произошло? – В голосе мавританского царя отчетливо слышались недоумение и ярость.

– Они сказали, что человек, который пьет разбавленное вино, – трус, – весело объяснил сын Югурты.

– Римляне пьют разбавленное вино, – прогудел тот, у кого не хватало пальцев.

– Да, римляне, – улыбнулся Оксинта, – кроме того, они сражаются вот такими мечами.

– Убери, – тихо сказал Югурта. С одной стороны, ему было приятно, что сын наказал двух мавританских силачей, с другой – он не хотел, чтобы Бокх принял происшедшее близко к сердцу.

Да и слишком римский акцент этой сцены был не к месту. Тонкой и ненадежной еще была возникшая меж царственными союзниками нить понимания, чтобы испытывать ее с помощью иноземного оружия.

Оксинта вытер лезвие ячменной лепешкой, взятой с соседнего стола, засунул меч в ножны, оторвал кусок лепешки и положил в рот. Нумидийцы, присутствующие в толпе, ответили одобрительным гулом.