«The Coliseum» (Колизей). Часть 2

 – Слушай:

Я увидел во сне Петропавловский шпиль

И балтийского рейда предутренний штиль,

И невзятого Зимнего гордый фасад,

И пронизанный солнцем Михайловский сад,

И могучие торсы ростральных колонн,

И напичканный сплетнями светский салон,

И строки гениальной небрежный полет,

И мятежную гвардию, вмерзшую в лед,

И на вздыбленном, неустрашимом коне

Усмиряющий воды шедевр Фальконе!..

И такой ностальгией аукнулся вдруг

Этот сон: «Возвратите меня в Петербург!».

И надменный лакей мне промолвит в ответ:

«Полно, барин! Такого названия нет».

И добавит, скосив подозрительно глаз:

«Пропускать, извиняюсь, не велено Вас!».

И обступит меня петроградская тьма.

Как не велено?! Вы посходили с ума!

Он же мой – я отравлен им с первого дня –

Этот город, кормивший с ладони меня!

Где я горькую пил и бумагу марал,

Где в блокадную зиму мой дед умирал,

Где балтийское небо кромсала гроза,

Где на летние ночи, расширив глаза,

Мои тезки глядят у чугунных оград!.

Я прошу, возвратите меня в Ленинград!

И убитый комбриг мне промолвит в ответ:

«Ты забылся. Такого названия нет».

Так он скажет, окурок втоптав сапогом.

И добавит чуть слышно: «Свободен. Кругом!».

И вскричу, как Фома я: «Не верю! Не ве…

Я же помню дворцов отраженья в Неве!

Я же помню: в семнадцатом – это меня

По Кронштадту вела на расстрел матросня!

Я же помню, как он отпевал меня вслух,

Я же помню, как я в нем от голода пух,

Как несли репродукторы черную весть!.

Он же был, этот город! Он будет. Он есть!».

И качнется Исакия гулкая высь:

«Ты добился. Иди. Но назад не просись.

Не пеняй на сиротскую долю потом.

Этот город – мираж, наважденье, фантом.

Кто попал, как пескарик, в его невода –

Причастился небес и погиб навсегда!».

Глаза Людмилы увлажнились, она на секунду замолкла и дрожащим голосом продолжила:

И шагну я, набрав словно воздуха в грудь,

Самых ранящих строк, – в этот гибельный путь!

И с моста, разведенного в черный пролет,

Рухнет сердце в разбитую крошку, под лед.

И поднимут меня, как подранка, с колен

Шостаковича звуки средь воя сирен!

И в кровавый рассвет, уходящий без слов,

Мне с Лебяжьей канавки махнет Гумилев.