«The Coliseum» (Колизей). Часть 2

Но женщина сдержалась. Ей урока хватило.

Слишком дороги были люди, ради которых пустилась в путь. Слишком много заплатила, чтобы вот так, просто, сойти. Да и что сулила эта станция? Потерю мужа, отца… кого или чего еще? Возвращение куда? И хотя надрыв, с которым рванула ношу на себя, еще ныл, кровото?чил, выхода не было.

– Господи! – прошептала несчастная. – Пусть впереди не будет только хуже… иначе я просто умру. И пусть я ничего не сделаю плохого людям. – Мысли пронеслись и погасли в тяжести решения.

– Я верил.

В твой выбор, – голос звучал уже ровно. – И тени содрогнулись. Новых «Хиросим». Секунду назад ты обняла прохожего, говоря: «Всякий велик»! Судьба народа как и человека – его судьба. И никого другого. Изворотливость, коварство зла делает чудовищем всякую революцию. Смутьяны вечно во хмелю угара.

Тут Лене что-то в движениях мужчины показалось странным: голова склонилась в одну, потом в другую сторону. Пустые глазницы при этом оставались на месте, будто изучая гостью, словно выдавая неполную слепоту пленника.

Она поежилась.

– Оглядись – сколько сытых и довольных даже не слышали о тенях! Не во дворцах – в трущобах. Считая себя зрячими и представь – живыми!

Женщина побледнела – это были слова мужа.

– И все вершат самоубийство. Ругая невестку, даже не ведают: будь другая – повесились бы.

– Боже, что вы такое говорите…

– Кто увидит в калеке укор, говорящий о надуманности собственных жалоб? Несчастный протягивает не руку, а конверт – тот самый, черный, с ранами на вашей совести.

Лекарство предлагает, а не просит. Ведь подавая, лечите себя. Но тратят на другое. Горе покупая. Потому что без главной заповеди, – кулаки мужчины снова сжались, – «Да лю?бите друг друга», вы уже калеки. И всё пойдет прахом. Да разве не читала Бунина?! Второй том? Госполитиздат, восемьдесят третий год?

Метелица, уже не удивляясь обороту, опять вспомнила Андрея.

– Люди научились так изощренно топтать человеческое в себе, что онемел и главный инквизитор. Они объявили бесчеловечной веру, которая лишает их свободы! Да! Вера лишает их этого.

Первая цензура. Ибо совесть – есть ограничение. И жизнь – цена запрета, данного в Раю – не вкушать ее! Свободу! Но тянутся к запретным плодам и умирают…

Лена не могла уже просто стоять и слушать. – О, боже! – произнесла несчастная, закрывая глаза ладонью. – Мамочка, мама, как ты там одна… – спасительная мысль о доме была отчаянным шагом разума, которому все равно как защитить плоть.