История в стиле fine

Справа от Сени за партой грустит мальчик, которого нельзя различить в ночи. Слева – девочка лимонного цвета с глазенками не шире английской булавки. Мама, то есть бабушка Сени, готовится к парализации и получает шестьсот баксов, на которые живет вся семья. Паралич – как финал ячейки. Ну, еще пособия.

«…Вы просто обязаны поскорее оформить документы. Здесь реальная сказка. Медлить ни в коем случае нельзя. Вы будете нам всю жизнь благодарны. Нам без вас плохо. Наш вам kiss and love».

Вот, пожалуйста: обязаны! Океан разделяет, а все равно обязаны.

Про сказки вообще бред. Сказки не воплощаются в жизни. Вернее, воплощаются, но только плохие. «Медлить нельзя» – по Ильичу. Промедление смерти подобно. Кажется, у него было так… Жаль, его послушали. Нужно было чуточку подождать.

И вот она истина: им плохо! Не «без вас плохо», а просто хреново! Оказаться в дерьме в одиночку – всегда тяжело. Выбираться не получается, значит, нужно кого-то затащить. Если компания – весело бывает даже в трясине. Обычно под «kiss and love» – сердечко – признак начала деградации и синтетического вкуса.

В конверте – фотографии. Вся семья улыбается на фоне чужого «крайслера». Сидит за пустым столом в дорогом ресторане. Позирует на фоне входа в дорогой кинотеатр с афишей больного стенокардией Шварценеггера. Если купят билеты в кино, семья будет неделю жить впроголодь…

Писать по-другому они не имеют права. В американском языке есть слово looser. Им обозначают неудачников. Кажется, его даже не нужно переводить на русский.

Луза. Попасть. В бильярде это очко, в Штатах – проигрыш. В Штатах нельзя говорить, что ты «лузер». По тебе начнут ходить. Даже не так: через тебя начнут переступать. Переступают через лужи, небольшие препятствия и мертвецов. Если по тебе ходят – не все потеряно: тебя замечают, есть шанс озлобиться, подняться и дать сдачи.

Те, кто пишут такие письма, хорошо усвоили одно: всегда надо говорить «fine». Врать даже в письмах друзьям. Я просил Сашу не писать мне таких писем. Я не верю в истории в стиле fine…

Первую эпистолу я выудил из ящика месяцев через пять.

Привет, Мишка! Видишь как. В Риге называл тебя Майклом, а отсюда пишу – Мишка. Я уже ненавижу эту страну, эти целлулоидные рожи и этот гребаный повсеместный fine! Очень много театра. Не город, а самодеятельные подмостки. Здесь у всех надо спрашивать: «Как дела?» А мне по хер, как у них дела. Но спрашивать надо. Здесь это первая норма приличия, символ хорошего воспитания.