Polaroid. Хроники Кулуангвы

«Н-наа!» Кто-то разводит ладони и подымает вверх, когда она подымает руки. Даже когда она делает это одной рукой, это тоже происходит, но несколько смещенно. И в это время тот, кто получил разрешение на ее кредо, упирается сзади. Будто ей приходится так изгибаться каждый день. А он горячими ладонями раздвигает ягодицы. «Нет! Нет! Нет! Ты же знаешь мое кредо!!!»

Тогда между ладонями умещается талия. Волосы на затылке показывают, как она… насаживается и… ссаживается. Она уходит…

Волосы играют со мной, не показывая румяную попочку.

Потом вижу огромную иголку со жгутом, которая всаживается в мой трепещущийся член, обматывается вокруг него петлей, опять всаживается, обматывается, всаживается. Снова, снова. Кровь бьет фонтаном!

Не сны, а просто какой-то садо-мазо-эротический-навигационный альманах получается.

Проснулся – не поверите: жара в кабинке. Я голый, как всегда (одеть-то нечего), мяч, или то, во что он превратился сейчас, облекал мои скромные, сухие бедра, мой член, черной темной, тепло-горячей массой и слабо вибрировал.

Когда я в ужасе схватил «это» руками, сорвал с себя и отбросил в сторону, на мой живот вылилось так много спермы, будто я пять палок бросил за ночь. А ведь мог бы! То есть так оно, скорее всего, и было. Смотрю на мяч, а он, скотина, в углу уже лежит кругляшом, и «улыбается», весь мокрый.

Да! По описаниям этого немецкого профессора, что был тут на станции до меня, мяч имеет свое имя – совершенно дурацкое, три дня пытался запомнить – Кулуангва.

Дом остывает и скрипит.

Сухое дерево трещит не очень, а в осиновом бору, если его прихватил мороз – просто канонада! Все бревна поскребаны медведем. Скребется возле моей головы в сорока сантиметрах через стенку – неужели чует. Али енто кака-то духовна обчность? Мачта воет. Дом сжимается: «Оххх!» – в ромб, хоть и укреплен тросами. Как бы перетаптывается. Потом наползут туманы. Уйдет медведь.

Опять трещит дерево. Сделать бы автоматическую печку и впасть в спячку. Вчера во впадине около Рощи (так я называю самую высокую часть острова), появился таймень.

Наверное, чайка схватила и уронила. Подкарауливаю и постараюсь запасти на зиму.

Все-таки птиц я много извел. Вот за это они мне и мстят: не попадаются орнитологам с моими записками на кольцах. А может, и орнитологов-то в России не осталось? Все свалили на юг от бандюганской сволочи в малиновых пиджаках.

А окольцевал за это лето я более пятидесяти штук.

Появились странные зеленые сияния.