Мышеловка для полковника

Джин вошла в ванную, включила свет. Рядом с большим круглым зеркалом на блестящем крючке висел белый махровый халат. Сбросив плед, она надела его. Халат был великоват, но это ее не смущало. Закатав рукава и затянув потуже пояс, Джин пошла на кухню, ступая босыми ногами по ковролину. Включила кофеварку, тостер. Открыла холодильник, осматривая содержимое.

В прихожей щелкнул замок, входная дверь открылась. Пробежав по коридору, Рейси ткнулся мордой в блестящую миску в углу кухни, наполненную сухим кормом, аппетитно захрустел, поглядывая на Джин.

– Там в зеленом контейнере салат с трюфелями, – громко сказал Борис из прихожей. – Анна Кирилловна его очень вкусно делает. Мне нравится. И достань Рейси его ветчинную колбасу, он же ни за что не пропустит.

Входя на кухню, Борис потрепал собаку по загривку.

– Тарелки, чашки здесь.

Он открыл шкаф.

– Тебе идет мой халат, – иронично заметил, оглядывая Джин.

– Главное, мне в нем удобно.

Наливая кофе в чашки, она спросила:

– Ты правда хотел жениться на Зое Красовской? Или только соблазнял?

– Правда хотел, – он подошел к ней сзади, ласково провел пальцами по волосам.

 – На русской женщине, волей случая оказавшейся в Сирии, к тому же талантливом враче, – почему нет? Ты мне очень понравилась, сразу. Я говорил правду, влюбился с первого взгляда.

– Наверное, жаль, что я не Зоя Красовская, – она подала ему чашки. – Поставь на стол.

– Мне не жаль, – неожиданно ответил он.

 – Я даже рад.

– Почему? – она удивилась и села напротив него. – Ты не был бы одинок, у тебя был бы близкий человек, который наконец-то заменил бы Майю. К тому же во всем от тебя зависящий, что, я так понимаю, тоже немаловажно.

Борис наклонился к ней, глядя в глаза.

– От Зои Красовской в тебе было только имя. А имя – что? Это ничего. Только обертка, не более. Все же нутро – твое. И именно оно мне близко. Эта твоя решительность, энергия, готовность бороться до конца за совершенно незнакомого, еще вчера чужого человека.

Эта способность сочувствовать искренне, не остаться равнодушной, забыть о себе. Это все не наши черты, они теперь у нас редкость. Западный индивидуализм у нас понимается примитивно, как, впрочем, и все западное – как самый махровый эгоизм, хотя это далеко не одно и то же. Люди стали черствые, сосредоточены на себе. Такой большой зверинец мелких особей, озабоченных только собой.