Счастливая Жизнь Филиппа Сэндмена

– Помимо того, что мне хотелось бы, чтобы вы играли по-другому, хорошо было бы еще сделать перестановку в ваших ролях. Джульетту должна играть Сюзанна, а Ариадна будет играть мать Ромео, неожиданно отрезал Филипп.

Молчание показалось ему зловещим. За такую рокировку актеры могут затаить зло даже на лучшего из режиссеров. На своего официального они бы скорее всего не обратили бы и внимания, сделай он подобную перестановку – их будущее от него все равно бы никак не зависело. Но этот конфликт готов был зародиться и превратиться в глубокий, настоящий актерский конфликт.

– Я думаю, мы можем не спрашивать разрешения у режиссера, – ответила наконец Ариадна, то ли пытаясь разрядить обстановку, то ли напрячь. – Мы вполне сможем работать на два фронта. Можно было бы придумать для него какую-нибудь легенду, скажем, мне срочно нужно уехать на полтора месяца к больной тете, но тогда Сюзи нужно будет выучить текст, которого там немало. У меня же всего-навсего будет три-четыре строчки. – Говоря это, она перевела взгляд на Сюзанну и пристально посмотрела ей в глаза.

Закончив, она нарисовала короткую улыбку.

– Или же нет, – сказал как ни в чем не бывало Филипп, – мать Джульетты. Ариадна будет играть мать Джульетты – я только это понял. Мать Ромео же пусть перейдет Агнессе.

– А Джульетта? – робко спросила Сюзанна.

– Джульетта – твоя, как я уже сказал, – спокойно заявил Филипп. Он как будто не вникал в ситуацию и даже еще больше ее усугубил.

Ариадна теперь уже рисовала едва заметную улыбку для Агнессы, которая только пожала плечами.

– Хорошо! Мне интересно, – сказала она, улыбнувшись и осмотрев сокурсников.

«То ли обида не смогла забраться в ее сердце, то ли она действительно талантливая актриса», – подумал Филипп и продолжил беседу.

– Чтобы разобраться в моем решении, давайте-ка посмотрим, как вы ответили на мой вчерашний вопрос о выгоде, ради которой и Ромео, и Джульетта идут на свою авантюру, о том, что вынудило их пойти на это. Для начала скажите, о чем эта пьеса? Кто начнет?

Он пытался вытянуть их из плена инертности и нерешительности.

Еще недостаточно горели их сердца, еще много нужно было над ними работать, еще немало можно безвозвратно упустить. Плюс ко всему еще эти его перестановки… И как бы радостно он ни заявлял о том, что два месяца – это «хорошо!», понимание того, что времени было в обрез, никуда не испарялось.

– Чисто инстинктивно я хочу сказать, что пьеса явно не о любви, – неожиданно пришел на помощь Фред.