Северс 12

Он был не просто убийца: а убийца, способный сострадать и сопереживать. Даже если фуникулер указывал на жертву, но выяснялось – что то хороший человек, он пропускал его. Иногда выпадал редкий шанс уничтожить истинное чудовище – тогда Гром не медлил, ни о чем не жалея, лишал жертву жизни.

Я закрыла глаза и воспроизвела в сознании события сегодняшнего вечера. Я помню, как полое дуло пистолета уткнулось мне в морду. Гром был спокоен. Он просто раздумывал: убивать меня или не убивать. Скажу честно – мне стало тогда очень тоскливо при мысли, что это наша последняя встреча.

У Грома было жуткое лицо, испещренное сплошь шрамами, выглядел он как настоящий убийца. Почему же он медлит? Я приготовилась ощутить на языке привкус стали. Но этого не произошло. Он просто встал и отправился прочь..

«Вы наверное недоумеваете и считаете, что мне стоило убить эту кошку? – размышлял он по пути в Оззи–Хаус на Семи Горах. – Знаете, я еще нигде, ни в одной Вселенной, не видел, чтобы кошка причинила кому-то вред».

К тому же он был суеверен. Убить черного кота – значит получить неудачи во сто крат серьезнее, чем, если бы он перешел тебе дорогу. «Миссис Пиееску сегодня же найдут, обнаружив у нее на теле шрам в форме буквы „Y“ – скоро они будут близки к разгадке, а я буду на пути домой». Гром потирал дуло своего верного оружия в кармане и, предвкушая скорую дорогу – довольно ухмылялся.

Глава 2

– Только представь, Цезарь! – я, томно прикрыв глаза, перебирала в памяти события минувшего дня. – Он нацелил его прямо на меня! Он целился мне в лицо! – я скривилась, так, что получилось что-то наподобие улыбки.

 – Ну, то есть в морду.

Мой рыжий кот слушал, почавкивая от удовольствия, уплетая свой любимый влажный корм. В отличие от меня Цезарь не обладал даром перевоплощения и изначально не был человеком, а был всего лишь обычным… дворовым котом. И его ничто не отличало от его собратьев, разве что на редкость шелковистая и блестящая мраморно-рыжая шерстка.

Я мечтательно прикрыла глаза.

И все равно круто! Я встретилась один на один с самим Громом, и осталась жива. Даже если бы я решилась кому-то об этом рассказать, мне никто не поверит.

Гром был весел. «Что ж, Мадам Пиееску, сегодня вы вряд ли станете ужинать с семьей, а завтра уже не продолжите мучить детей. У вас был скверный характер, мадам Пиееску!» – думал он, шагая по ночной улице вверх, к площади Комо. Всякий раз, когда Грому приходилось кого-то убивать, он ощущал облегчение.