Меня не видно изнутри

Сообразила я это уже в пятом часу утра, когда вместо дыхания выходило только зевать. Я захлопнула «Рыцарский роман», отпихнула его подальше от себя, чтобы не помять во сне, и уткнулась лицом в подушку. Но сон меня так и не посетил.

Разум разогнался. Стоило мне прочесть слишком много или дать волю воображению, идеи лезли из головы как пчёлы из улья. «Золотые занозы» вонзались в память одна за другой. Ворочаясь с боку на бок, я то и дело тянулась к блокноту и записывала, записывала, записывала… Спустя час, лёжа в лучах рассвета с широко распахнутыми, горящими от усталости глазами, я прекрасно понимала, что думать о книге больше нет сил, но фантазия продолжала сводить с ума.

Высокопарный слог, обёрнутый в старостиль, должен был стать хорошим снотворным, но, к сожалению, и трактат «Средневековье: костюм и быт» – один из тех, что принёс Делир, оказался интересным. Тогда я взялась за «Очерки о Средневековье», и обнаружила, что слово «миниатюра» значило вовсе не «маленький», и пошло не от понятия «минимум», но от латинского minius, названия киновари – красной краски.

А изящная «реликвия», что так и просилась в текст, на латыни звучала как reliquiae – в переводе: «остатки, останки».

В школе я обожала изучать значения слов, вчитываться, переставлять и прикидывать, как звучит тот или иной слог. Лингвистика была для меня чем-то вроде писательской хирургии – разбирать слова по косточкам я любила больше всего, и, может быть, поэтому так увлекалась вымышленными языками. Мне нравились и иностранные языки.

Я с наслаждением слушала, как звучит незнакомая речь, на что она похожа, открывала её красочность и мелодику. Для меня слова всегда были сродни заклинаниям, хотя никто, конечно, этой тяги к волшебству не разделял.

Учителя имели более прагматичный взгляд на жизнь, а одноклассники предпочитали меня не замечать, словно пустое место. Я была этому отчасти рада. Так хотя бы никто не цеплялся к недостаткам. Хотя я училась неплохо, школа была для меня сущим кошмаром. Тяга к знаниям, любопытство, внимательность и послушность мановением пересудов превращались в занудство, дотошность, стукачество и подхалимство.

И если ребёнку из богатой семьи это было простительно, а то и похвально – такое редкое умение пробиваться в жизни, то мне – пухлой девочке в толстых очках с дужками, покрытыми от времени патиной, в ношеных, линялых вещах не по моде, да ещё и в сапогах на два размера больше, никто ничего прощать не собирался.

Мне редко покупали новые вещи.