Рыжий рыцарь, золотой менестрель

Дёрнуло меня за язык пообещать…

Плачьте струны, пойте и плачьте,

Песнь я начну, и быть может не в лад.

Смеха и радости не ожидайте.

В песне души умирающий сад.

Я вам спою не совсем о герое,

Хоть его доблесть известна везде.

Было в нём всё: и веселье, и горе,

И благородство, и стойкость в беде.

Первые слова и первые аккорды давались с трудом. А потом меня было невозможно остановить. Музыка струилась из-под пальцев быстрее воды, в голове не осталось ни одной мысли, а песня рождалась сама.

Странной судьбой наградил его жребий,

Может быть слишком, но нам не понять:

Как по тропе из разбросанных лезвий

Должен идти он вперёд, а не вспять.

Словно два дара в руках у богини:

Магии жезл и разящий клинок.

Вроде бы выбрал: сражаться во имя

Доблести, чести и пыли дорог.

Только судьба ведь забавная штука.

Был ли он прав, выбирая свой путь?

Что же, огнём порождённая мука

Жжёт изнутри, не даёт отдохнуть.

Страх, сомненья, терзанья и ярость,

С болью в душе полыхнули как блик,

А ведь, возможно, нужна была малость,

Чтобы прозрел он хотя бы на миг.

Они слушали, затаив дыхание. Все эти грубые, бывалые вояки, включая самого барона, слушали меня, молча глядя, кто в небо, кто на землю. Они не перебивали, не прятали ухмылки, не злились на непонятный текст, они слушали. Даже не зная, о ком идёт речь, воины скупо вздыхали, пряча глаза.

Знаете струны, мы просто люди,

Все мы горды и надменны, пускай.

Только нельзя допускать и от скуки,

Чтобы в душе наступал вдруг раздрай.

Рыцарь был горд, обвинял он в несчастье

Всех посторонних, но лишь не себя.

И как в игре только чёрные масти

Шли кон за коном, беду полюбя.

Господи, рыцарь, ну, вспомни на время,

Кто же ты есть и что мир не суров.

Может быть, сбросив сомнения бремя,

Ты обнаружишь и в людях добро.

Освободи свою душу для счастья,

Выбери мир и закончи войну.

Может, тогда тот огонь и погаснет,

И ты изменишь свою же судьбу.

Оставшуюся часть пути мы проехали в единогласном молчании. Каждый был занят собственными мыслями и не желал впускать в них остальных. Задумчивым выглядел даже Штейн, мрачно едущий впереди всех и не спускающий глаз с дороги. Замыкал колонну приотставший Эван, чьё выражение лица я описывать не берусь. Я знаю, ему было плохо, хуже, чем всем нам, ведь эта песня была о нем.