Новый зверь. Каникулы господина Дюпона. Неподвижное путешествие

Каждое мгновение наши взгляды скрещивались и наконец остановились друг на друге. Дядя, который, очевидно, больше не в силах был сдерживаться, с решимостью обратился ко мне.

– Николай, – произнес он, ударив меня по плечу, – знаешь, ведь я разорен!

Я насквозь видел его намерение и возразил:

– Дядя, говорите прямо, вы хотите от меня избавиться?

– Я? Дитя, что за мысли!..

– Определенно. Я в этом совершенно убежден. Ваше приглашение было достаточно нерадушно, а ваш прием очень мало любезен. Но, дядя, у вас необыкновенно короткая память, если вы думаете, что я приехал сюда ради наследства.

Я вижу: вы уже не тот дядя Лерн. Правда, я это давно уже понял по вашим письмам, но то, что вы остановились на таком неудачном предлоге, для того чтобы прогнать меня отсюда, меня очень, очень удивляет. Я за эти пятнадцать лет не изменился. Я не перестал уважать вас всей душой и заслужил большего, чем ваши ледяные письма и в заключение еще такое оскорбление.

– Ну-ну-ну! Ты все такой же недотрога! – сказал Лерн вспыльчиво.

– Нет! – продолжал я. – А если вы так хотите, чтобы я немедленно убрался отсюда, скажите мне это спокойно. Я жду! Но, дядя, вы ли это?

– Ты оскорбляешь меня, Николай!

Он произнес это с таким испугом, что я назло ему прибавил еще угрозу:

– Я еще о вас расскажу, господин профессор, о вас и ваших товарищах, о всех ваших колдовских затеях.

– Ты с ума сошел… совсем с ума сошел! Замолчишь ли ты? Вообразить нечто подобное! Дурак!

И Лерн расхохотался.

Но его глаза – не знаю почему – внушали мне страх, и я пожалел о том, что сорвалось у меня с языка.

– Николай, – сказал доктор. – Не воображай ничего такого. Ты славный мальчик. Дай мне руку. Ты найдешь во мне опять твоего прежнего любящего дядю. Слушай, это неправда, что я разорен, и мой наследник когда-нибудь кое-что получит… Если все будет по-моему. Но… мне все-таки кажется, что лучше тебе здесь не задерживаться… Здесь ничего нет такого, что могло бы доставить удовольствие такому молодому человеку, как ты, милый Николай.

Я целый день занят…

Профессор мог говорить сколько ему было угодно. Каждое его слово звучало притворством, и он все больше казался мне Тартюфом, с которым излишни были всякие меры предосторожности и которого можно было провести как угодно. Я решил, что останусь здесь и не уеду, пока мое любопытство не будет удовлетворено вполне.

Я прервал его и сказал, как бы совершенно сдаваясь:

– Да-да, я вижу, вы намекаете на то, что я должен отсюда уехать.