Не воротишься

– Миро лачо[18 - Мой дорогой (цыг).]?

Голос звенит над насыпью, и сразу узнаю его.

– Мария!

Я бросаюсь к ней в туман, гребу по нему вслепую, где же она, моя лачи? Впереди мелькает что-то темное и переливается ее смех.

– Явэн кхэрэ[19 - Пошли домой (цыг).]! Мария! Мэ тут мангава[20 - Я тебя прошу (цыг).]!

– Забирай его, я разрешаю, – откликается Графиня откуда-то из тумана. И почему-то тоже смеется.

– Мария! – Что-то темное вихляется в паре шагов, вроде смуглой тонкой руки.

Я тянусь к ней, пытаюсь схватить, и тут рука, нет, Масхари, оно черное, оно дергает меня за запястье, тянет в туман, длинное, черт, насколько оно длинное? Рвусь изо всех сил, Мария все смеется, и смех ближе, ближе, боль в запястье нестерпимая, рвется кожа, связки, но плевать, лишь бы скинуть с себя эту…

Хватка ослабляется, и через секунду она поднимается надо мной в полный рост.

Затылком прикладываюсь к рельсам, и в глазах темнеет. Нет, это не в глазах темно, это тварь нависла надо мной.

Мэ пхэнав, сар тут камав,

Би тиро наштык авав,[21 - Я скажу, как тебя люблю,Без тебя не могу прийти (цыг).

]

– поет черная, безротая тварь с глазами-углями.

Кэ ви мэ тут камав,

Зуралэс тут камав,[22 - Потому что и я тебя люблю,Сильно тебя люблю (цыг).]

– поет нежным голоском моей лачи, моей Марии.

Я ползу назад, оббивая позвонками бетонные шпалы, раздирая щебенкой ладони. «Ту-у-ту-ту!» – предупреждает надвигающийся поезд, я делаю рывок, оказываюсь на другой стороне, отчаянно рвусь из ее лап, из ее щупалец, поезд стучит, ревет, рассекая туман, я тяну ноги на себя и чувствую, как щупальца стягивают кроссовки.

Поезд врезается между нами, я вжимаю голову в плечи и кубарем лечу в кусты ивняка на противоположной от твари лесополосе.

«Ту-дух, ту-дух, ту-дух».

Бледно-зеленые вагоны сливаются в чудовищную механическую гусеницу.

Я поднимаюсь. Ощупываю штаны. На месте миленький. Вытаскиваю ствол из кармана, отлично, полный магазин.

Я вижу хвост поезда и считаю до трех.

Раз.

У меня зато пять патронов.

Два.

А у твари, быть может, девять жизней.

Три.

Я выпрыгиваю на горячие, пахнущие маслом рельсы. И смотрю на тех, кто на другой стороне. Старая сука – руки замком на груди, ноги вросли в насыпь. Тварь рядом с ней, как щенок, ластится, притуляется боком, а безликая башка пялится красными глазами.

Я целюсь. «Бах!» – тварь не двигается с места. Неужели промахнулся? Я бросаюсь через рельсы, надо попасть прямо в башку.