Бегляночки и розочки

Прошёл, мысленно хлеща себя по щекам, проклиная: «Какого чёрта?! Будешь, будешь ещё ныть, Философ?» Философом его дразнили приятели. И ещё, по аналогии с американским фильмом – последним девственником России.

Ту самую трамвайную девчонку он неожиданно встретил в баре. Они туда забрели с приятелями отметить конец сессии. Алёша не знал, что официантки здесь работают топ-лесс. И от увиденного прямо на пороге глупо, глупо, позорно брякнулся в обморок. Очнулся – и прямо перед глазами увидел торчащие детские остренькие грудки.

– Ты зачем сюда пришёл? – девчонка сидела перед ним, по-татарски скрестив ноги. С любопытством, как зверёк, заглядывала в лицо. Она тоже была голая по пояс – как будто собралась в баню или проходить флюорографию. Засмеялась. Встала, накинула кофточку, едва прикрывшую грудки.

– Как тебя зовут? – слабо спросил Алёша.

– Никак. Плечевая.

– Плечевая – это фамилия?

***

Запретная, сладкая, стыдная, властно притягательная черта делила жизнь на две половины.

Черта называлась – Женщина. За чертой была Тайна, Бездна, засасывающая чёрная дыра. Черту эту, если верить, переступили уже многие его приятели и теперь имели право высмеивать Алёшу.

Для себя он решил, что никогда не сумеет одолеть черту, познать Женщину. Ничего у него не получится. И пускай: чем хуже, тем лучше. Не зря он всегда страдал от собственной особости, исключительности. Под подушкой у него лежала расплющенная зачитанная Библия, и в интернете он набирал ключевые слова «уйти в монахи».

А вот сейчас понял: никакая за чертой не бездна, если там бесстрашно скрылась его ровесница, худенькая девочка с острыми грудками. Позови она Алёшу с собой – он легко, восторженно и счастливо, как в полётах во сне, преодолеет черту, всё у него получится… Только с той девчонкой.

В Алёшиных грёзах они соединялись невесомо и нежно, как зависшие в воздухе бабочки, как касающиеся головками цветы. Он стонал от счастья и просыпался в липких холодных проталинах простыней.

Хотя на деле не смел бы её даже коснуться.

На лекциях рисовал торчащие грудки и, дико оглянувшись, рвал рисунок в мелкие кусочки. В буфете брал только воду и уценённый вчерашний пирожок: копил деньги на бар.

Мать тревожно спрашивала:

– Сынок, ты не болен? На лице одни глаза остались.

***

Под ногами громко хрустел весенний снег, утренний морозец засахарил его в крупные грязные кристаллы.