Иероглиф «Любовь»

– У меня нет никаких страданий, Юй. А если есть, значит, я их заслужила. Женщине положено три вещи: любить, страдать, плакать…

– Кто это сказал, госпожа?

– Я.

– Ах, госпожа, вам бы в сонм мудрецов, а не наложниц! Воистину, после смерти вы воплотитесь в священный цветок лотоса или прямиком в самого божественного дракона!

– Что такое ты болтаешь, милая Юй! Вот глупышка.

– Простите, госпожа, я и впрямь заболталась. Пойду подвешу чайник над очагом и заварю вам душистого чаю.

– Спасибо тебе, милая Юй.

– За что же, госпожа? Это я тысячу раз должна благодарить вас за то, что вы позволяете мне прислуживать вашей милости. Вы не такая, как все остальные. Вы родились на небе, это я точно знаю!

– Болтушка ты этакая!

Император услышал, как обе девушки тихо рассмеялись.

– Ну вот, – удовлетворенно сказала Юй. – Я хоть немножко вас развеселила. Пойду к очагу.

С этими словами она вышла из-за ширмы, неся перед собой чайник, и тут увидела мужчину в золотых с пурпуром одеждах и с босыми, стертыми в кровь ногами.

– Ой, – придушенно пискнула Юй, а глаза у нее из узеньких сделались круглыми, как два абрикоса.

– Не вздумай уронить чайник, – предупредил девчонку император Жоа-дин. – Потому что я тоже хочу чаю из озерной воды.

– Госпожа! – тоненько, как мышка, пискнула Юй и засобиралась пасть ниц вместе с чайником, но император движением руки остановил ее:

– Я тебе что сказал? Иди повесь чайник над огнем. Мы с твоей госпожой будем пить чай.

– Ой, – повторила Юй дрожащим голоском, но повиновалась.

Словно заводная кукла, она подошла к очагу и повесила на крюк чайник. А потом все-таки брякнулась на колени перед императором.

– Дуреха курносая, – пробормотал государь.

– Что стряслось, Юй? Ты звала меня? – Из-за ширмы а полутемную, освещенную только огнем очага комнату вышла женщина. Император Жоа-дин так и впился в нее глазами, а потом глухо застонал, потому что сердце его словно облили жидким огнем.

Ибо вошедшая женщина была прекрасна, как может быть прекрасен утренний туман над цветущим сливовым садом, как прекрасен голос одинокой свирели на заросших чайными деревьями склонах горы Цинь, как прекрасен свежевыпавший снег, освещенный полной луной… Императору показалось, будто в один миг ему заменили глаза: то, что раньше было недоступно и противно взору, стало драгоценно и желанно.

Та, которая стояла перед ним, была словно окружена сиянием – это сияние излучала она сама, и не нужно было с нею других источников света.