Не к ночи будь помянута

Она захлопнула книгу и встала с кровати. Я заметил, что она расчесала волосы, заплела косу и стала похожа на отличницу. Брала, поди, мою расчёску. Я притащил пакеты и вывалил их содержимое на кровать.

– Зацени гардероб. Сразу предупреждаю – выбирал не я.

Ада стала осторожно разбирать вещи. По мне, так было норм. Но она разглядывала Кирины приобретения так, как будто ей предлагали одеть костюм человека-паука и балетную пачку в придачу.

– По-моему, прилично, – сказал я. – На первое время сойдёт.

– Спасибо.

Просто я никогда такое не носила.

– Это я уж понял. Даже боюсь спрашивать, что ты раньше носила, что ела и где жила.  А то ещё поведаешь такую жуть, что Платонов анекдотом покажется.

Ада посмотрела пристально и серьёзно, и я впервые заметил, что глаза у неё светло-серые,  прозрачные, похожие на кусочки льда. Сейчас что-то скажет. Нет, передумала.

Я пошёл разогревать еду, а когда всё приготовилось, позвал Аду. Мы степенно поели, на этот раз не разговаривая. Потом она снова уложилась, а я стал готовить капельницу.

Она протянула тонкую руку, внимательно и странно на меня глядя.

– Боишься что ли? – спросил я.

– Нет, вполне тебе доверяю. Сколько ещё осталось?

– Посоветуюсь с другом, но думаю ещё раза три-четыре.

– Да, пожалуй, так. Герман, слушай, тебе не надо сегодня никуда идти? На учёбу, на работу?

Я насторожился. Вообще-то мне надо было на работу. Очень надо.

– Взял отгул. А что?

– Да нет, ничего.

– Говори уже. Зачем от меня избавляться?

– Нет-нет.

Просто хотела попросить кое о чём. Если будет время и желание, ты можешь сходить ко мне домой? Надо бы кое-что узнать. Но если нет, то нет.

Убиться можно! Вот те на.

– Куда надо?

– Улица Достоевского, дом пять, квартира три.

Она снова внимательно посмотрела на меня, как будто это о многом должно мне сказать. Не мог ничем обрадовать. Совершенно незнакомый адрес. И это далеко, чтобы ходить.

– Позже посмотрим. А что узнать?

– Ну, просто… как там. Что делается. Кто там есть.

Да там, поди, все на ушах стоят и морги обзванивают! Если я приду и праздно поинтересуюсь, что тут собственно происходит, меня придушат и зароют в палисаднике.

Я молча ввёл и закрепил иглу, отрегулировал поступление. Ада, похоже, приняла молчание за знак согласия и некоторое время молчала.

– Герман, у вас есть газеты?

– Зачем тебе? Папье-маше мастеришь?

– Посмотрю, что в мире делается.

– Ничего хорошего там не делается. И газет мы не покупаем, мусор один.