Красная крыша

Чарита вместе с другими женщинами готовила Большой Обед, потом помогала всем убирать со столов. По окончании обеда все разошлись – кто-то отправился на реку, кто-то пошел домой отдыхать, – чтобы вечером вновь встретиться на танцевальной площади.

Чарита зашла в дом и села на стул. В последнее время она с каждым днем все сильнее чувствовала,как она ужасно устала. Вряд ли она могла кому-то пожаловаться – никому не было легко. Она прислонилась к спинке и задремала с открытыми глазами.

Из полусна ее выдернула резкая боль.

Вскрикнув от неожиданности, Чарита, не очень ясно соображая, что происходит, удивленно уставилась на свой круглый живот. Он отозвался новым приступом боли.

Животный страх толкнул ее изнутри, дал голосовым связкам силы кричать. Чарита беспомощно смотрела на свое светлое платье. Внизу на подоле расползалось зловещее кровавое пятно.

Брун и Орф бросились искать врача, но оказалось, что все врачи теперь за стеной – ночью нехорошо стало господину мэру, и всех срочно собрали и отвезли дежурить у постели больного.

Найти извозчика, чтоб поехать за доктором, оказалось еще труднее – кое-кто был уже хорошенько пьян, другие продолжали праздновать на реке. Оставалось бежать к стене – там всегда были ребята, желавшие подзаработать.

Но именно в этом их желании и оказалась проблема – никто не соглашался ехать в дом с сине-серой крышей, потому что много на таких поездках заработать было нельзя. А в праздник всегда есть шанс оказаться востребованным для краснокрышников – и обеспечить себе несколько дней спокойной жизни.

Упрекнуть в таких рассуждениях извозчиков было трудно – всем хотелось не то чтобы хорошо жить, а хотя бы просто жить.

Но в тот момент Бруну Вергильму было наплевать на свою жизнь и жизни ленивых парней с повозками. У него было кое-что посерьезней, что-то, что не терпит отлагательств – жизнь его еще не родившегося ребенка.

Тринадцатилетний Орф, задыхаясь, бегал между равнодушными извозчиками. Он просил, он умолял, он пытался вызвать в них чувства.

У вас есть дети? У вас есть братья и сестры? У меня может быть, мы должны спасти мою сестру или моего брата, немедленно, сейчас, слышите!

Но в ответ ему только разводили руками.

Окончательно утратив надежду, Орф сел на землю – и заплакал, обессиленный. Заплакал даже не от жалости к Чарите и ее ребенку, не от страха, не от обиды за отца – а, скорее, из-за жуткого осознания того, какими бывают люди. Он не знал такого раньше – и был бы рад не знать никогда.