Каторгин Кут

Так он себе представлял царские хоромы…

Полати над печью были закрыты резными дверцами, с которых на Степана смотрел зимний лес, и домики вдалеке… а вот лиса бежит, оставляя тонкий след на снегу, а там, вдалеке, видны купола церквы…

«Это что же за мастер такое умеет, – думал Степан, едва придя в себя от такой красоты, – Вот бы мне Господь такое умение дал… это же надо, как искусно сработано…»

– Вот и ладно, – вытирая руки в дом вошла бабка Марья, – Как тебя звать, человече добрый?

– Степан Фёдорович, Кузнецов, – отозвался немного испуганный строгим голосом и взором хозяйки Степан, – Я, матушка… не разбойник какой, не думай!

– Опосля о себе поведаешь, Степан Фёдорович, – прервала его хозяйка, – Вот, бери рушник, да поди омойся немного, вода в бочке согрелась.

Потом обедать станем, тебе надо сил набираться. А завтра, коли всё ладно будет, баньку тебе подтоплю, нежарко, отмоешься маленько. Рубаха чистая вот, оболочись.

Степан послушно взял, что дала хозяйка и вышел во двор.

За клетью, где он лежал то время, покуда болел, стояла большая кадка, крепко сработанная, наверное, тем же мастером, что и дом такой справил, думал Степан, омываясь прохладной водой. Сил от этого словно бы и прибавилось, захотелось есть. Степан плескал на себя воду и поражался своей худобе – это же сколько он болел? Руки стали так тонки, живот вовсе подвело, что рёбра наружу торчали, хоть колотухой по ним музыку играй!

Пригладив отросшие волосы, Степан нащупал заживающий рубец на голове, он не болел, только его и выдавали, что остриженные кругом него волосы, они иголками кололи пальцы.

Вернулся Степан в дом, когда хозяйка уже накрыла на стол – чугунок стоял на припечке и от него по всему дому разносился дух наваристых щей. На покрытом вышитой скатертью столе нарезан каравай, сметана в глиняном горшочке, повязанном тряпицей – у Степана громко заурчало в животе.

Он перекрестился на образа, где тускло горела серебряная лампадка, а после в ноги поклонился стоявшей у стола хозяйке:

– Благодарствуй, матушка, за заботу да ласку.

Скажи, как же тебя, мою благодетельницу величать?

– Марья Тимофеевна я, – степенно кивнула хозяйка, – Садись за стол, Степан Фёдорович, отобедай. А уж потом и чай соберу, тогда и о себе всё поведаешь.

Степан взял ложку и вдохнул сытный аромат, благодать так и полилась в него вместе с наваристым супом. Ел он медленно, понимая, что если лишнего перебрать, после будет худо.