Кукла в чужих руках

Миновав чердак с его пыльным полумраком и уютной воркотней голубей, я осторожно вылезла на крышу и маленькими шажками направилась в обход дверного выступа. Железный лист тут же заходил ходуном, и под подошвами завибрировало. Кирюха оказался совсем близко, за печной трубой. Он лежал на клетчатом красно-синем пледе и курил. Я плюхнулась рядом.

– Смотри, – я вытащила телефон и сунула ему под нос.

– Танкер сильно бесилась? – ухмыльнулся он.

– Ага. Вон, гляди, – я перелистнула фотку, – всё плакатами завесили, только кончик пальца торчит!

– Значит, никто ничего не видел?

– Кому надо, увидели! Машка наверняка раньше всех приперлась, она ж ведущая, – я скорчила презрительную гримасу и вдруг вспомнила: – А! Еще у вас новенький в параллельном!

– Да насрать! Меня и старенькие-то не слишком волнуют.

 – Кир затянулся и надсадно закашлялся.

Ему пришлось сесть. Я тоже поднялась и постучала его по обтянутой белой футболкой спине. Формально она была белая, но Кирюхино пренебрежение к бренному бытию сделало ее вполне живописной: кое-где виднелись черные полосы, а сзади красовалась лично мною нарисованная граффити-надпись из трех букв.

Кирюха шутил, что, когда я стану всемирно известной художницей, он продаст эту футболку за бешеные деньги. Но я не верила, что он так сделает, – слишком дорого ему собственное имя, написанное моей рукой.

– Прекрати! – он передернул плечами. – Хватит меня колотить, я ж не подавился!

– Мне нравится причинять тебе боль, мальчик! – голосом киношного маньяка проскрежетала я.

– Это уж точно! – Кирюха засмеялся и опять закашлялся.

Потом он растянулся на пледе, закинув руки за голову.

– А ко мне Муся вернулась, – не открывая глаз, похвастался он.

– Поздравляю!

– Беременная.

Я прыснула:

– Ну да, кошки, они ведь лучше девушек?

– Кошка никогда не притворяется, – серьезно согласился Кирюха. – Если ты ей нравишься, она трется о твои ноги и прыгает на колени.

– Ты хочешь, чтобы девушки сами прыгали тебе на колени?

– Глупая ты, Сонька! Кошек я готов опекать всех, с девушками иначе.

– Ты бредишь, Кир! Какая у тебя температура? – Я ощупала его лоб.

Выхватила у него изо рта сигарету и щелчком отправила за пределы крыши.

– При твоей астме курить – смерть!

– Софико, какая ты не в меру заботливая, – проворчал он и нехотя поднялся. – Эта была последняя! Сходи купи, а? – Он остановился, прижал плед к груди и состроил трогательно-щенячьи глаза.