Гобелен с пастушкой Катей

Очень скоро мы пришли в чистенький уютный туалет в конце коридора второго этажа, и Валентин позволил мне заняться обработкой его раны.

Верочка тем временем начала приходить в чувство, поскольку на стене висело зеркало, сообщившее, что вид её ужасен и требует срочных реставрационных работ.

Валентин правильно вычислил: подруга деятельно занялась собою и стала мало-помалу выходить из шока.

Тем временем Валька сидел на подоконнике узкого, как бойница окошка, повернувшись спиной, а я смачивала духами «Дзинтарс» чистые островки на платке и дезинфицировала рану.

Зрелище было жутковатое: края раны расходились, даже чуть заворачивались, и оттуда безостановочно сочилась кровь. Волосы на затылке промокли и слиплись.

Неожиданно пациент сделал резкое движение, сорвался с подоконника и оттолкнул меня к стене.

– Не двигаться! – скомандовал он. – К окну не подходить, ждать меня здесь!

И моментально исчез, только дверь за ним колыхнулась. Мы с Верочкой переглянулись в недоумении, но ослушаться не посмели. Так и стояли по стеночкам, пожимая плечами.

В окно, конечно, хотелось заглянуть дьявольски. Было интересно, что же там Валька усмотрел?

Но не успели мы поддаться искушению, как вернулся Валентин и шепотом произнес.

– Теперь тихо, молча – за мной! И побыстрее!

Мы опять повиновались и на цыпочках проследовали по коридору. Около лестницы Валентин знаком приказал остановиться и прислушался. В обморочной тишине мы все отчетливо уловили, как открылась наружная дверь, потом хлопнула, и кто-то двинулся по лестнице.

Ещё через секунду стало ясно, что посетитель направился не к нам наверх, а вниз, в подвал. Звук шагов становился глуше и отдалённое, один пролет, поворот, ещё глуше…

Валентин выразительно взмахнул рукой, втроём мы бесшумно слетели по лестнице вниз и осторожно просунулись сквозь наружную дверь на свет Божий!

Стараясь не шуметь, Валентин тщательно запер дверь ключом и ещё закрыл на железный засов снаружи.

– Стекол бить он, пожалуй, не станет, а если и станет, то не сразу, – туманно прокомментировал наш военачальник, принял из моих рук окровавленный платок, прижал его к ране на темени и повел нас к выходу с участка.

Последнее испытание подкосило и меня. Не говорю о мыслительных способностях или о об усилиях воли, исчезли даже любопытство и элементарный дар речи. Моя пустая оболочка послушно двигалась от огороженного участка стройки рядом с Верочкой, она вообще шла, как сомнамбула.

Мы обе уже отрубились и двигались машинально.