Жена иллюзиониста

И боль не пригрезилась, она рвала душу на части, не давала дышать. Миша погиб! Она веселилась, а в это время шторм разметал по волнам шлюпки и принес смерть! Она хорошо помнила, как выл этот гибельный ветер за окном несколько дней назад, дождь лил стеной, а поутру в газетах сообщили, сколько в городе повалено деревьев, сорвано крыш с домов и сараев. Они-то вместе с маменькой расстраивались, что разлетелась крыша дровяного сарая! Вот как карает Господь! Она нарушила обет верности, Бог отнял у нее любовь и счастье! Ей незачем жить.

Маша отчаянно рыдала. Лицо ее опухло, покраснело, глаза заплыли, губы были искусаны до крови. Елизавета Дмитриевна, осунувшаяся, потерянная, металась около постели дочери, боясь оставить ее хоть на миг, справедливо полагая, что та в порыве неутешного горя может наложить на себя руки. Горничную срочно направили к баронессе, что вызвало недоумение прислуги: отчего барыня не посылает за доктором?

Маша сквозь слезы видела, как баронесса и мать тревожно о чем-то шептались, как на столике появились какие-то склянки.

После ухода госпожи Корхонэн мать трясущимися руками отмерила по каплям принесенное баронессой снадобье и дала дочери выпить. Маша хотела оттолкнуть чашку, но рука только безвольно шевельнулась. Елизавета Дмитриевна почти насильно заставила ее сделать несколько глотков. Через некоторое время девушка почувствовала, что непосильная душевная боль, железной хваткой державшая ее сердце, вроде бы отступила. Тяжелая, свинцовая дремота стала одолевать Машу, заплаканные глаза закрылись сами собой. Последнее, что она запомнила, – как Елизавета Дмитриевна с несчастным видом шептала что-то о прощении, но девушка не уразумела, что мать имела в виду.

Очнувшись после долгого сна, Маша не могла понять, который час и что с ней произошло. О своей потере она вспомнила гораздо позже, а когда вспомнила, то боль уже была не столь нестерпимой, как в первую минуту. Несчастная лежала и смотрела в потолок, уже не помышляя о собственной смерти, теперь она пыталась представить, как ей жить без Михаила, без его любви, как она будет жить одна.

Тихо, почти крадучись, вошла мать.

– Слава богу, ты проснулась! – со слезой в голосе произнесла Стрельникова и перекрестилась.

Девушка посмотрела на мать отсутствующим взором и поморщилась, пытаясь что-то уяснить для себя.

– Я долго спала?

– Два дня кряду!

– Что ж, теперь вся моя жизнь – сон. Миши больше нет, нет смысла, нет любви, нет надежд! – И она снова уставилась в потолок.