Тело черное, белое, красное

Неужто не слышали? Я громко мою, – обиженно поджала губы санитарка, которая действительно мыла пол так, что слышал весь этаж – с прибаутками, беззлобным ворчанием, задушевными беседами с ранеными, а иногда даже, не отрываясь от основного занятия, начинала петь или приплясывать вокруг швабры, чтобы развлечь какого-нибудь «грустнящего» солдатика. Раненые Поликарповну любили и ждали, когда та придет. Она же сама считала себя человеком незаменимым – чуть ли не самым главным в госпитале.

– И коридор убрали? – пряча улыбку, спросила Ирина.

– Не добралася еще, – старушка бросила хитрый взгляд на девушек. – Да поняла я, поняла. Не глупая, поди. Щас пойду коридор помою, и уж после – сюда приду. А вы пока свои секреты секретничайте. Оно понятно. Дело молодое. «Помню, я еще молодушкой бы-ла-а», – пропела она задорно и, энергично качнув ведром, из которого на пол выплеснулась вода, скрылась за дверью.

– Так что тебе в Керенском-то, я спросила? – Леночка с любопытством взглянула на подругу.

– Не знаю, – пожала плечами Ирина. – Александр Федорович вовсе не мой идеал, но человек он немного странный, а я, сама знаешь, люблю необычных людей. То вроде тихий, робкий, застенчивый даже, а то вдруг – Наполеон!

– Ну, уж ты скажешь – Наполеон, – скептически заметила Леночка. – У него даже и треуголки-то нет. Вряд ли он придет. У него ж здоровье не в порядке, – сказала многозначительно, видно для того, чтобы удивить подругу своей осведомленностью.

 – Туберкулез в одной почке оказался, ему ее вырезали. Еще от операции не до конца оправился.

– Да знаю я про операцию, – сказала Ирина. – Потому и спрашиваю. Значит, говоришь, не будет его? – бросила вопросительный взгляд на подругу.

– Точно не будет, – ответила та.

– Жаль. Но я буду определенно. Очень праздника хочется.

* * *

Выйдя из госпиталя, Ирина сразу же приподняла воротник пальто, кутая шею от пронизывающего холодного ветра. Тяжелое, серое небо, будто обпившись водой из Невы, грозило опрокинуться дождем.

Улица была безлюдна, что казалось необычным даже в этот ранний час. Надрывный металлический скрежет колес и тревожные переливы звонка заставили остановиться, чтобы пропустить облепленный людьми трамвай, который вынырнул из-за угла и со стоном прогрохотал мимо, жалуясь на непосильную ношу и раскачиваясь из стороны в сторону, словно желая стряхнуть с подножек, уцепившихся друг за друга людей.