Белоснежка: Демон под кожей

– Мила, – начала она тихо, глядя на свои переплетенные пальцы, не в силах поднять глаза на дочь, – я должна сказать тебе… это сложно, но, думаю, время для этого разговора настало.

– Мам, – как бы извиняясь, перебила ее Милен, – не надо, ты не должна…

– Просто послушай, ладно, – она обхватила своими сухими, холодными ладонями руки дочери и несколько минут смотрела на них, словно не могла начать. – У нас с папой долго не было детей. Мы все перепробовали, но чуда не произошло. И тогда мы решили взять ребеночка из приюта.

Тщательно все обдумывали, собирались с мыслями и силами, чтобы сделать этот серьезный шаг. И вот в канун Рождества в нашем доме появилась ты, – мама улыбнулась куда-то в пустоту перед собой. Воспоминания на мгновение расслабили морщинки на ее лице. Она не смотрела на оторопело пялившуюся на нее Милен. – Ты всегда была и будешь нашей дочкой. Неважно, кто тебя родил. Мы твои родители. Просто… – она повернулась наконец к Миле, продолжая нервно мять ее ладони в своих руках. Мамины глаза отчаянно заметались по растерянному лицу девушки, стараясь поймать ее взгляд, но, встретившись с ним, она тут же отводила глаза. Будто чувствовала свою вину. Милен только сейчас поняла, почему мама настояла, чтобы она поступила в закрытую частную школу. Тогда, в четырнадцать, ей казалось это предательством. А сейчас – милосердием.

Разрезав пламенеющий горизонт, им навстречу прорвался ослепительный солнечный луч, заставивший обеих прищуриться. Прикрывая ладонями лица, они смотрели на огромный красный диск, выкатывающийся из-за края неба.

Милосердие. Тогда это казалось ей действительно милосердием. Почему из всего, что могла сказать ей мать, было именно это признание? Повзрослев, Мила стала понимать, это была лишь слабая попытка оправдаться. Ведь не дочь она тогда защищала, нет. Она защищала свой мир. Тот образ идеальной семьи, который с таким трудом создавала все эти годы. В тех кругах, в которых они вращались, подобные сделки с совестью были почти нормой. Единственное, за что Милен была благодарна матери – этим признанием она разорвала кровные узы, связывающие ее по рукам и ногам.

Ей было всего шестнадцать, а ее сердце уже было отравлено обидой и незаслуженным стыдом, что ужасали совсем еще юное сознание. Даже после смерти отца Милен не смогла простить ему то недоверие к мужчинам, ту жажду мщения, что он разбудил в ней своим вероломством. Но больше всего она злилась на него за любовь, которая, несмотря на испытания, не стала слабее.