В паутине лжи

По ее взгляду было видно, она ждет не ответа, а лишь немого признания собственной правоты. Она удовлетворенно отвернулась. Борис не мог ей возразить. Не знал как. Он тоже много лет искал этот выход. Но, в отличие от Ксюши, не мог признаться в этом вслух.

– Мне нечего вам сказать. Простите, – вдруг совершенно спокойно сказала она и направилась к выходу, давая понять, что разговор окончен.

Борис ехал домой и всё думал о Ксюше. Она хотела услышать от него слово, а услышала привычную ей тишину.

Сейчас, когда она не слышит его, он горячо соглашался с ней: и с клеткой, и с безразличием этой сраной жизни. В ней не так много правды: песня, под которую ты в первый раз пригласил на танец понравившуюся девочку. Воспоминание о запахе волос любимой женщины, чувство пронзительного страха и робкой радости, когда она сообщает тебе, что ждет ребенка. Именно в этот момент ты чувствуешь движение жизни, слышишь, как поворачиваются ее колесики, понимаешь, что уже никогда не будет, как раньше. И только сейчас Борис понял, что в тот момент слышал поворот невидимого ключа, открывающего металлическую дверь. Мы все мечтаем о свободе, а получив ее, замираем в ужасе, не зная, что с ней делать. Мы не умеем жить без клетки, вот в чем парадокс жизни. Борис чувствовал душную слабость. Постоянно передергивал плечами, будто хотел стряхнуть ее с себя. Ему вдруг стало тесно в собственном теле. Словно он силился выпрыгнуть из объятого пламенем сердца.

На скамейке у подъезда сидела с мамой Лариска.

Клавдия Ивановна выглядела осунувшейся и бледной. Лара держала ее за руку, готовая откликнуться на любое ее движение. Борис сразу заметил это по ее сосредоточенному лицу. Но стоило Лариске заметить его приближение, как она беззаботно улыбнулась и помахала ему вместо приветствия рукой. Борис поздоровался с обеими, его взгляд на мгновение задержался на лице Лариски, и она чуть заметно кивнула ему.

Он поднялся в квартиру и, не раздеваясь, пошел на кухню.

Налил стакан воды, но пить отчего-то не хотелось. Борис опустился на стул, уставившись в пустоту. Открылась и закрылась входная дверь. Легкие шаги. Зажегся свет.

Лариска, подбоченясь, смотрела на него, надменно-кокетливо улыбаясь. Она была в любимом шелковом платье, облегающем ее округлую грудь.

– Можешь оладий напечь? – вдруг спросил он, как приблудный пес, заглядывая Лариске в глаза.

Она наигранно фыркнула:

– Напеку.