Подари мне меня. Роман

Хоть кто-нибудь знает, как ей плохо? Хоть кто-нибудь в этой дурацкой семье разводился? И, слава богу…

*****

Ее оставили в покое через полчаса. Бабушка, утирая слезу, пошла прилечь, мама со скорбным выражением лица, означавшим, что в их семье наступил конец света, отправилась на кухню второй раз разогревать ужин. Марина так и не смогла найти себе места. Можно было пойти начать разгружать машину, но выходить во двор совершенно не хотелось. Станет темно – тогда они выйдут с отцом, и занесут все вещи в квартиру.

Даст бог, никто не утащит ее коробки и Данькин самокат.

В замке повернулся ключ, и вбежала Ольга, а за ней вошли отец и Данька.

– Привет, Маруся! – Ольга чмокнула Марину в щечку и тут же быстрым движением стерла помаду, слишком яркую для личика шестнадцатилетней девчонки. – Живая? Не замучили тебя предки? Подумаешь, развелась! Да сейчас все разводятся! Я вот вообще замуж не пойду, чтобы не разводиться! Мам, есть что-нибудь поесть?

– Оля, что ты говоришь, господи! – выглянула с кухни бледная и уставшая Нина Алексеевна.

 – Вы что все, с ума посходили? Или меня решили с ума свести?

– С ума свести, – повторил Данька, снимая сандалии.

– И вообще прекратите обсуждать эти темы при ребенке, всем ясно?

– Ясно, – один за всех ответил Игорь Ильич и потащил Даньку в ванную мыть руки.

Ужинали молча, болтала только Ольга и все о своем, о девичьем. О юбке с тремя разрезами, обтягивающей кофточке и сногсшибательном купальнике, в котором не стыдно даже поехать в Майами.

– Кто тебя возьмет-то в Майами? – укоризненно посмотрела на нее Нина Алексеевна.

– Кому надо, тот возьмет, – загадочно ответила Ольга и заговорщицки подмигнула Марине.

Хоть один союзник в семье. Посуду мыла бабушка. Марина перетирала тарелки, мечтая исчезнуть с кухни, раствориться, превратиться в пыль, потому как чувствовала, что бабушкины вздохи вскоре перерастут в весьма конкретные вопросы, отвечать на которые сил у нее не было.

Кукушка в часах высунула клюв из крошечного окошка, и хриплым голосом сказала свое «Ку», означавшее, что уже половина девятого. Бабушка вытерла руки, поправила платок на голове и заняла крайний к проходу стул. Теперь не вырваться.

– Как же теперь ты, Мариша, жить думаешь? – спросила она, положив на стол руки замочком, и скорбно глядя в разноцветные клеточки линолеума на полу.