Мой сводный кошмар

И похрен, что ей трудно справиться с розовым чудовищем, которое не желает впихиваться в машину. Она не ноет, не просит помочь, борется с неуклюжим животным. А потом сама так же неуклюже усаживается в машину.

Это хорошо.

Это к лучшему.

В одной руке сладкая вата, в другой леденец и долбаный шарик. Этот набор помогает мне вспомнить, сколько ей лет.

Говорить не хочется, в мыслях сумбур, единственное желание – надраться, быстро кого-то отыметь и уснуть. Чтобы утром было уже все по-другому, чтобы точно остыть и чтобы то, что я хотел сделать у пруда, рассеялось мутным туманом.

Она посматривает в мою сторону, словно улавливая мое настроение. Кажется, даже шарик в ее руках затихает, а сладкая вата покрывается каплями сожаления.

Не глядя на пассажирку и не интересуясь, что нравится ей, врубаю на максимум жесткий рок.

Мы несемся по улицам – машины сами увиливают, видя скорость и марку и понимая, что не расплатятся, если вовремя не откатятся. Сквозь рев музыки мерещится, что слышу какой-то голос, но я отмахиваюсь.

И только когда мое предплечье сжимают, бросаю взгляд в сторону пассажирки.

– Не так быстро, – читаю почти по губам, потому что голоса не слышно по-прежнему.

Секунда, когда отвлекаюсь на нее, приводит к тому, что я едва успеваю притормозить на красный свет светофора. Тормоза, легкий рывок вперед, а потом я с ужасом вспоминаю, что Алиса не пристегнулась, и…

– Ты как?!

– Петух улетел, – докладывает, переведя дух, потом смотрит на вату, заметно уменьшившуюся в размерах.

 – И подарок потерял презентабельный вид.

Это потому, что кусочек сладкого безумия теперь у нее на щеке. Стираю пальцем и сам наконец выдыхаю.

Немного на подбородке – стираю и там.

Алиса не сбрасывает мою ладонь, не пытается увернуться. Смотрит доверчиво своими глазищами, а для меня это как приглашение шагнуть в темную пропасть.

А может и похер все?

Останавливаюсь, заметив следы в уголке ее губ.

Не осознавая, что делаю, подаюсь чуть вперед.

Она так близко, что я глотаю ее дыхание и понимаю, что еще секунда, еще один миллиметр – и я могу его поглотить. Рваное, затаенное и, кажется, тоже удивительно сладкое.

А потом опускаю взгляд вниз и вижу, что на ее рубашке расстегнуты несколько пуговиц. Отлетели, ослабли – плевать.

Смотрю на упругую грудь, приподнятую черным пуш-апом.

Как будто специально так – чтобы ближе к ладоням, ближе к губам, ближе к языку, которым можно пройтись по соскам.