Признание в любви и абрикосовая косточка

Водой живой и мёртвой. Мутью и чистотой. Страстью и мерой.

Сельва…

Ноги мои водой залиты. Руки ветвятся – множеством, милостью, серебром и золотом. Подбрасываю в небо две монеты – солнце и луну. Утром кидаю вверх золото, зажимаю в ладони холод серебряный. На закате солнце ложится родинкой между моими грудями и греет всех детёнышей, припавших к материнским соскам. А луна выскакивает в ночь белым попугаем и перекликается с теми, кто ушёл. Вверх и вниз, вниз и вверх.

Сельва…

Запахом терпким расстилаюсь и зову «тень в тени», след скользящий, голос безмолвный, Силу размыкающую.

Ухожу криком ночным, просыпаюсь телом мягким, хвостом, по бокам бьющим. Падаю и поднимаюсь, катаюсь и замираю, живу и мерещусь. Смешиваю и раскидываю. ПАХНУ…

Сельва…

ЖЕНЩИНА…

Успей содрогнуться, пока не испили…

Успей содрогнуться, пока не испили,

Не смяли укусом привычный твой мир.

У боли есть танец, в котором решили

Не ждать сладкозвучия ангельских лир.

Над шёлковой кожей – оскал полузверя

Иль всё же ухмылка древнейших Богов.

На новое па соглашаешься, веря,

Что в жилах останется пара глотков.

А кровь пахнет солью и ржавым железом,

Чтоб страсти привлечь и разбить купола.

Забавен бунт плоти, покрытой аскезой,

И рвущего перья с изнанки крыла.

Как странна борьба меж собою и теми,

Кто жадно глядит из тебя же на свет!

Сплетаются розы в нахлынувшей тени,

Как красное платье и чёрный колет.

Успей содрогнуться в горячей истоме,

Чтоб дольше прожить, чем три шага до дна,

Став огненной ведьмой иль демоном, кроме

Души, на которой есть ценник – вина.

Красный потёк на ночном небе

Глава первая

Она ворвалась в его жизнь, словно молния, раскроившая красным потёком ночное небо.

«Да, всё было именно так», – вспоминал он спустя месяц.

Николь…

Её узкое тело, выхваченное светом софита, вспыхнуло в темноте огромной сцены, замерло комком энергии и внезапно размазалось ломкими движениями, чтобы тут же воскреснуть античной статуей, сражающейся с варварством, желанием красоты и пониманием того, что невозможно сохранить неприкосновенным то, что должно жить.

Она не следовала классическим канонам и бросала свои движения, словно охапки цветов, набрякшие росой и диковатогустым ароматом. Её танец хлестал правдой – не той прописной истиной, которая сладка каждому, а чем-то искренним и свойственным только Николь.