Девушка с глазами Герды

 – Когда я вырасту, я хочу быть такой, как ты. Я обязательно стану такой, как ты.

И светло улыбнулась.

Где-то далеко-далеко, в холодном сверкающем льдом дворце охнул Кай, схватившись за сердце. Ему на мгновенье показалось, что в грудь с размаху всадили длинную раскаленную иглу. И та проворачивается, жжет нестерпимо, наполняет огнем.

И внутри что-то плавится.

Часть третья

ДЕВУШКА С ГЛАЗАМИ ГЕРДЫ

Сердце охотника

– Тшшш, ну, тихо, тихо, – замерзшие пальцы легко касались серой шерсти.

Девушка упрямо гладила по голове все еще пытающегося рычать волка.

Истоптанный снег был заляпан красным – угодивший в капкан серый долго мучился, стараясь освободиться. А когда не смог, попытался отгрызть собственную лапу.

Тогда она и нашла его. Окровавленная морда и страшный оскал не пугали девушку – ее не остановили и клацнувшие возле лица волчьи зубы, когда она наклонилась слишком близко. Длинные светлые волосы испачкались в кровь.

Девушка гладила зверя, и тот утихал, правда, теперь уже скулил, как раненая собака.

А он и был просто собакой – большой, серой, очень-очень несчастной. И ему было больно. Ужасно.

Что это такое, она знала. Но боль не пугала. Ни своя, ни чужая. Чужой она не боялась – умела успокоить, унять. А своей не чувствовала. Почти не чувствовала.

Просто помнила, что это такое.

Боль – это больно. Очень. И не только в месте раны. Больно… везде. Сам превращаешься в один острящийся комок, сам – боль, болишь, изнемогаешь, горишь весь – огромный, как мир, или, наоборот, маленький, сжавшийся до размеров кончика иглы – тонкая, едва воспринимаемая обезумевшим сознанием точка, в которой сосредоточилась, в которой пульсирует дикая, липкая, невообразимая боль.

Ты – боль. А еще ты – страх.

Потому что с болью всегда приходит страх.

Она помнила.

Лет десять назад

…– Амалия, – ответила девочка. – Меня зовут Амалия.

– А что ты тут делаешь?

– Прошу милостыню. Подайте… – дрогнувшим голоском произнесла Амалия и подняла лицо вверх…

У девочки не было глаз.

Вернее, они были когда-то – но сейчас на их месте остались лишь зарубцевавшиеся раны, страшные, зашитые грубыми руками, которые в лучшем случае годились на то, чтобы валить лес да рубить дрова.

– Девочка… кто тебя так?

– Отец, – светло улыбнулась Амалия.– Он сказал, что так будут больше подавать.

– А твоя мать?

– Она умерла, – снова улыбнулась Амалия.

– А почему ты улыбаешься?

– Потому что она на небесах.