Джоконда и паяц

Лавров представился журналистом, когда договаривался с Эмилией о встрече, и она, похоже, поверила.

– Хотите написать статью об Артынове?

– Собираю материал. Пока не решил, о чем будет статья – о живописи вообще или о конкретном художнике. Вам не приходило в голову, что творчество само по себе – терра инкогнита? Область непознанного. Как оно влияет на человека, например? Что несет в себе, кроме эстетического наслаждения?

– Интересная тема, – задумчиво произнесла бывшая натурщица. – Но я-то чем могу быть полезна?

– Выражаясь фигурально, вы варились в этом котле, позировали… служили Музам, так сказать.

Тесно общались с Артыновым, который сейчас на слуху. Между моделью и мастером возникает некая сакральная связь, не правда ли?

Ложникова пожала округлыми плечами.

– Наверное.

– Артынов был влюблен в вас, когда писал?

– Мы оба были влюблены, вероятно. Каждый по-своему. Мы были молоды, полны нерастраченной страсти. Нам все было внове, во вкус, в охотку. С возрастом человек утрачивает эту жажду ощущений и переживаний.

Многое испробовано, многое приелось, набило оскомину.

– Ваши отношения с Артыновым… стали интимными сразу или…

– Почти сразу, – призналась она. – Я была юной, неиспорченной девочкой, а Артынову уже исполнилось двадцать четыре. Я боготворила его. Сначала он писал мое лицо, а потом… попросил раздеться. Я не привыкла к чужим взглядам на собственную наготу. Представляете, каково мне было часами сидеть перед молодым мужчиной без одежды? Первый сеанс пришлось закончить спустя четверть часа.

Я сгорала от стыда, краснела и бледнела, дрожала от холода. Хотя в мастерской было прохладно, Сема отказывался включать обогреватель. Сейчас я понимаю, что ему нравились мое смущение и моя дрожь. Он пытался уловить этот трепет нетронутой плоти перед неизбежным актом соития… это первое смятение в крови…

– Ну и как? Ему удалось перенести на холст столь тонкую субстанцию?

– Нет, – покачала стриженой головой Эмилия. – Артынов решил, что одной моей наготы мало для вдохновения… и перешел от живописи к сексу.

Он был слишком груб, брутален, как нынче говорят. Я думаю, он вымещал на мне свою досаду. Неудачи ранили его, и он хотел наказать кого-нибудь. Мне было больно, страшно, но я терпела. Когда все закончилось, я расплакалась, а он… заявил, что сделал меня женщиной и что эти слезы – роса Амура. Он умел поэтически выражаться при том, что вел себя порой как скотина.

Она замолчала и медленно зашагала по аллее из старых облетающих кленов.