Запоздалая месть

Неплохо умела кроить, подрабатывала дома шитьем на заказ. До самой смерти… – он шмыгнул носом, глаза за стеклами очков покраснели.

– У вас не осталось вещественных доказательств?

– Чего, простите?

– Ну… восковых фигурок, гвоздей?

Журналист вскочил и замахал руками.

– Мама все уничтожила! Все! Разве такую гадость можно держать в доме? Это значит, впустить сатану в свое жилище! Мама так говорила.

– Вы верующий? – Смирнов выразительно взглянул на иконы.

Ершов поник, успокоился и сел.

– Без фанатизма, – признался он.

 – Это все мамино: иконы, свечи, молитвенники. Я редко хожу в церковь. Верю во что-то высшее, как и другие. Но истинно верующим меня назвать нельзя.

Всеслав не знал, о чем еще спрашивать.

– У вас есть семейный альбом с фотографиями? Дайте посмотреть, – попросил он.

– Ради бога, – Ершов с готовностью метнулся к полке с толстыми, скорее всего религиозными книгами, взял альбом. – Вот, пожалуйста.

Фотографий было мало, большинство – любительские, плохого качества.

– Это ваши родители? – сыщик показал на снимок, где сидели, обнявшись, молодые мужчина и женщина.

– Да, – кивнул Ершов.

– А где ваш отец?

– Умер, много лет назад. Я был еще ребенком. Мама так и не вышла замуж второй раз.

Смирнову попалась фотография, где молодая Мавра Ильинична держала на руках маленького мальчика.

– Это вы?

Ершов отрицательно покачал головой.

– Нет. Здесь мама с моим старшим братом. Он тоже умер. А вот я! – журналист показал гостю снимок: он рядом с матерью, с портфелем и букетиком астр стоит на ступеньках какого-то здания.

 – Это школа. Я иду во второй класс.

* * *

Карине было тесно в ее однокомнатной квартире – каждое утро, просыпаясь, она видела одно и то же: белоснежный ровный потолок; изысканно закрученные рожки люстры; обои, отливающие шелком персикового цвета; тщательно подобранную мебель красного дерева; телевизор…

Когда становилось невмоготу, она отправлялась бродить по городу – в Сокольники, Филевский парк или на набережную Москвы-реки, ища простора и не находя его.

Отпуск всегда казался ей чрезмерно коротким, а возвращение в город – тягостной необходимостью. Что продолжало держать ее здесь? Неутоленная страсть? Неисполненное предназначение? Нереализованная цель?

– Мои цели ничтожны, – признавалась она себе. – То, что я делаю, не дает мне полного удовлетворения. А то, что кипит во мне, требуя выхода, приходится подавлять.