Загадка последнего Сфинкса

Ночами напролет он не спал, глядел в потолок и представлял ее в наряде сказочной принцессы с золотой короной на аккуратно причесанной головке, выбегающей на залитую огнями сцену и под звуки скрипок и флейт исполняющей вечный незабываемый танец любви. А потом он подходил к ней за кулисами, опускался на одно колено и преподносил огромный букет белых роз, свежих и благоухающих. Затем…

На этом его фантазия спотыкалась, сюжет не желал развиваться, и он вставал, шел в кухню пить воду, садился на подоконник и долго, до изнеможения вглядывался в небо и звезды, спрашивая у них ответа на несуществующие вопросы.

Однажды он решился и подошел к царице своих грез, предложил пойти на каток. Она согласилась. Это был самый счастливый миг в его жизни! Он зашнуровал ей коньки, подал руку, и они покатились по белесому зеркалу льда навстречу ветру, снегу и несущейся из динамиков музыке.

«Я люблю тебя! – мысленно твердил он, заклиная ее услышать немой призыв. – Люблю тебя… люблю…»

Никогда после он уже не испытывал такого всепоглощающего восторга, такой нежности, такого трепета… и сладкой сердечной боли…

Ах, если бы он имел власть над временем, то остановил бы его! А может, в том и смысл жизни, что в ней ничего ни остановить, ни переиграть нельзя? Что река существования течет и течет, и дважды в нее не войдешь…

* * *

Черное небо дышало морозом.

Во-первых, немного выпил за работой; во-вторых, ему захотелось пройтись, охладиться, полюбоваться ночными улицами. Новостройки вызывали у него меланхолию и головную боль, и только фасады старых домов, затейливая лепнина церквушек, их подсвеченные прожекторами купола, узоры кованых оград и решеток радовали глаз. Что-то невозвратно прекрасное таили в себе эти зимние пейзажи патриархальной Москвы.

Недалеко от мастерской открылось круглосуточное кафе, и он пристрастился сидеть там, пить кофе и размышлять.

Спустившись в оборудованный под старинный погребок зал, он разделся и занял столик у огня. Очаг из валунов излучал тепло…

– Привет!

Молодой человек, завсегдатай шумных вернисажей и богемных фуршетов, помахал ему рукой. Домнин не выносил фамильярности, поморщился.