Эуштинская осень

Кондратий Рылеев, Никита Муравьёв, Николай Тургенев, Вильгельм Кюхельбекер, Иван Пущин… Господи, Жанно! Счастье ещё, что не всех четвертовали или повесили, как собирались, но ссылка в Сибирь! Но каторга! И лишение чинов и дворянства почти у всех, кроме двоих. Для Пушкина, так гордившегося своим древним родом, эти наказания были практически равнозначны. Александра пробрала дрожь, несмотря на июльский зной. Казнить пятерых лучших дворян России! Сослать в Сибирь на рудники весь цвет аристократии! Уму непостижимо!

Голова его пульсировала.

Как же так? Неужто во имя установления своей власти этот человек способен загубить всех, чьи предки веками составляли основу большой страны? Да как он смеет?! Биение сердца оглушало.

Надо было как-то выразить это состояние. Глаза его широко раскрылись. Перед внутренним взором предстало видение некого высшего существа, дарующего откровение. «Я же не верю в бога», – промелькнула мысль. «Ты – не веришь, – будто бы грянул глас откуда-то сверху, – но они – верят.

И тот, кто притянет к себе умы людские – поистине пророк». Вспомнились слова Жанно про народного поэта. И рука потянулась к перу…

– Василий Гаврилович, – вежливо, несмотря на бушевавшие внутри эмоции, спросил Пушкин у фельдъегеря, – разрешите письмо родственнице в Тригорское написать? Очень волнуется.

Блинков равнодушно пожал плечами: мол, пишите.

Александр взял два листа чистой бумаги со стола смотрителя и подсел с краю, спиной к своему сопровождающему.

«Подумаешь, самодержец, – размышлял Саша, грызя перо. – Так дальше пойдёт – лет через сто народ настолько озвереет, что Романовы сгинут в кровавой смуте… Как та, после которой они пришли к власти». Пыл его поутих, выплеснувшись на бумагу.

Лист со свеженаписанным стихотворением Пушкин свернул и спрятал в карман жилета. На втором же быстро начертал пару строк Прасковье Александровне: «Еду в Москву на аудиенцию. Царь хоть куды не пошлёт, а всё хлеба даст, утешьте мою бедную мамушку, и сами не плачьте.

Целую ваши ручки, преданный вам А.С.», – и уже почти непринужденно обернулся к Блинкову.

В Москве, куда чёрная карета прибыла без дополнительных задержек, Пушкина отвезли сразу в Кремль, в Чудов дворец. Дежурный генерал провёл его на второй этаж в личные покои Его Императорского Величества. Грязным, небритым, в дорожной пыли предстал Пушкин перед государем.