Эуштинская осень

 – Про кого ещё что слышно? Что Кюхля?

– Пару лет назад вернулся из Парижа, преподаёт теперь словесность в Москве, в женском пансионе, – Пущин хмыкнул.

– Эх, женский пансион… Почему он, а не я? – мечтательно вытянув ноги, вопросил Александр.

– Да, собственно, почему не ты? – оживился Пущин. – Почему ты сидишь здесь, в деревне? За что?

Пушкина подкинуло с кресла этим вопросом, которым он сам задавался не первый месяц. Он вскочил и начал ходить по комнате, отчаянно жестикулируя:

– Жанно, ну не знаю я, что им там опять в царственную голову взбрело! Может быть, граф Уоронцов нажаловался? Жена его, Елизавета Ксаверьевна, потрясающая женщина, невозможно остаться равнодушным!

Пущин рассмеялся.

– Ну чего ты хохочешь?! Ухаживал я за ней, ты б тоже ухаживал, если б был знаком, но это же не повод отправлять в ссылку! Может, причина не в этом? – Александр помрачнел и сел на подлокотник, поджав под себя ногу. – Может, это из-за моего языка? Мало ли эпиграмм и стихов было написано! Да и в бога я не верю, меня всегда этим попрекают.

– Вот, кстати, напрасно не веришь, – заметил Пущин. – Но позволь, а Библия почему у тебя в таком случае на видном месте? Или это нянина?

– Моя, моя, – махнул рукой Саша. – Она тут для маскировки. За мной ведь следят, знаешь ли. Священник регулярно захаживает, надзирает, беседы душеспасительные ведёт: про бога, царя и Отечество, – Пушкин поморщился. – Кстати, не знаешь, что про меня в столице говорят? Я слышал, будто бы император страшно перепугался, увидев в списке въезжающих мою фамилию, а это всего лишь Лёвка, брат мой из Михайловского вернулся.

– Нет, Пушкин, в это сложно поверить, – назидательно сказал Иван. – Вряд ли ты – фигура, значимая в политическом масштабе, и не мечтай. А вот как поэта тебя любит общественность, и все ждут твоего возвращения. О, кстати, – прибавил он, желая развеять мрачность друга, – я же тебе комедию Грибоедова привёз, «Горе от ума» называется. Почитаем?

После обеда открыли шампанское, и Пушкин, отвыкший в деревне от игристых вин, быстро захмелел.

– Послушай, Жанно, – проникновенно сказал Александр. – Вот Горчаков мне ещё в Лицее советовал: «Вращайся больше в свете, делай политическую карьеру». И ведь он сделал – титулярный советник, дипломат, хотя всего на год меня старше, твой ровесник! А я кто? Изгнанник, вечно в опале. Свет, впрочем, я сам не люблю.