Снести ему голову!

Пробираясь по сугробам, она сначала подбадривала себя песней, пока не охрипла, а потом весело насвистывала – до тех пор, пока от мороза у нее не потрескались губы. Всю неделю, не пропустив ни одного дня, она усердно трудилась над ролью, которую ей предстояло сыграть в показательном спектакле в конце следующего семестра. В церкви, как и рассчитывала, девушка встретила Ральфа. Они улыбнулись друг другу, и после этого органист – он же деревенский почтальон – показался Камилле потомком Орфея и Святой Цецилии: до того чистые, прямо-таки небесные звуки он ухитрялся извлекать из своих дудок.

Ральф сдержал обещание и не подходил к ней слишком близко, но из церкви она уходила в спешке, так как боялась, что если он успеет выйти до нее, то обязательно дождется и перехватит. Этого никак нельзя было допустить – ведь она еще так и не разобралась в своих намерениях.

Выглянуло солнце. По пути ей попались пара снегирей, стайка воробьев и сорока. Где-то в глубине леса раздался выстрел. Над рощей мисс Кэмпион заметила струйку дыма, по которой можно было отыскать кузницу даже по воскресеньям.

Дед и двое неженатых дядей, наверное, как раз вернулись из йоуфордской церкви.

В одном месте от основной дороги отделялась узкая тропинка, по которой можно было срезать путь через лес. Камилла решила ею воспользоваться, но не успела пройти и нескольких шагов, как услышала где-то совсем рядом глухие рыдания. И тем было ужаснее их слышать, что плакал не ребенок, а взрослый человек, мужчина.

Он даже не пытался сдерживаться – стоны и всхлипывания так и вырывались из его горла. Камилла почти сразу догадалась, кто это был, и, поколебавшись немного, пошла на звук. Обогнув небольшой ельник, она увидела своего дядю – Эрнеста Андерсена. Он плакал над трупом дворняги.

Собака лежала перед ним, накрытая холстиной, и только с одной стороны торчал ее облезлый безжизненный хвост.

Эрни сидел на корточках, и его большие руки безвольно свисали между колен. По грязному лицу были размазаны слезы.

Заметив Камиллу, он, как ребенок, завыл еще громче.

– Боже мой, Эрни! – воскликнула Камилла. – Что с твоей бедной псиной!

Он бросился что-то сбивчиво ей рассказывать, но говорил на таком невообразимом диалекте, что разобрать было почти невозможно – приходилось только догадываться, о чем идет речь. Он злился на своего отца. Кажется, всю неделю отец только и знал, что твердил ему о его собаке – мол, она больная и ее нужно пристрелить.