Зима отчаяния

Иван Дмитриевич словно в воду глядел. Адриан Николаевич не выбирался даже в мелочную лавку напротив церкви святых Симеона и Анны.

Сабуров приезжал на Моховую к пяти вечера, сменяя Путилина. В окне Завалишина зажигалась керосиновая лампа, вспыхивалифонари на домах. Сабуров сидел на козлах пролетки, внимательно оглядывая улицу, запоминая посетителей парадной Завалишина. Коллежский асессор завесил окна тяжелыми бархатными шторами.

– Свет я вижу, – пожаловался Сабуров начальнику, – но что касается его гостей, – следователь пожал плечами, – то все остается туманным.

Однако я могу описать всех, кто заходил в парадную, – Путилин вздохнул:

– Там шесть квартир. Поди разбери, кто хозяева, кто гости, а кто вообще, – начальник помолчал, – заграничные шпионы. На них не написано, кто они такие.

Князя Литовцева о слежке не извещали. Федор Федорович Трепов был уверен, что его сиятельство понятия не имеет о предательстве подчиненного. Сабуров разделял мнение его превосходительства.

– Потому что мне нравится Литовцев, – он выполоскал швабру в жестяном ведре, – хотя мне положено быть беспристрастным.

Я теперь на двадцать копеек богаче, – Сабурову это казалось хорошим знаком, – ванька, то есть я, может потратиться на пироги.

Через час Путилин ждал Максима Михайловича на Моховой.

Рыжий дончак терпеливо переступал изящными ногами. Подковы коня цокали по булыжникам. Дневной дождь сменился мокрым снегом. Сабуров поднял воротник армяка. Городовой у церкви Симеона и Анны,не подозревающий о слежке за коллежским асессором Завалишиным, провожал Сабурова и его пролетку скучающим взглядом.

Максим Михайлович забирал экипаж и дончака из здания полицейского управления на Мойке, однако лошадь происходила не из выбракованных служебных кляч.

– Ты у нас дворцовый жеребец, – смешливо сказал Сабуров дончаку, – раньше на тебе ездил кто- то из великих князей, но вряд ли император, для него ты мал ростом.

Лошадь была, как выражались в кавалерии, казацкой. У Сабурова имелся кнут, однако он и не думал трогать жеребца.

Дончак понимал его с полуслова. Дядя Сабурова, граф Гренвилл, до окончательного разорения держал отличных лошадей.

– Меня и покойного Арчи посадили на пони, когда мы едва начали ходить, – сказал он жеребцу, – дядюшка и мой отец хорошо понимали лошадей.

Покойный отец Сабурова, сбежав на войну с Наполеоном шестнадцатилетним мальчишкой, проделал с кавалерией путь от Смоленска до Москвы и от Москвы до Парижа.