Лето печали

Мы знакомы едва больше суток, а уже влезли в осиное гнездо, согласно вашему выражению.

Источник его недовольства лежал на столике маркетри рядом с тарелкой, где золотились свежие сконы. Максим Михайлович избегал смотреть на обрывок дорогой бумаги, исписанный хорошо знакомым ему почерком.

Они отыскали улику в изящно обставленной спальне мисс Перегрин. Антикварную кровать времен галантной эпохи снабдили кружевным балдахином. Подушки пурпурного шелка пахли французской лавандой.

– Она предпочитала пурпур, словно особа королевской крови, – заметил Браун.

Он кивнул на академическую картину в тяжелой бронзовой раме.

Мисс Перегрин, в одних греческих сандалиях на безукоризненных ногах, спускалась к морю в окружении восхищенной толпы.

– Хозяйка виллы любила себя, пытаясь восполнить любовь, которой она не получила в детстве, – Браун помолчал. – По моему опыту, такие люди часто прибиваются к различным сомнительным группам.

Сабуров осторожно ступил на персидский ковер.

– Вы думаете, что речь идет о радикалах, – он повернулся к Брауну. – Версия имеет право на существование, учитывая связи мисс Перегрин.

Браун сварливо сказал:

– Именно. Кстати говоря, мать мисс Перегрин, некая Лили, была то ли ирландкой, то ли тамошней цыганкой и явилась в Лондон прямиком из Дублина.

Сабуров аккуратно простукивал стены спальни.

– Все может быть, – он замер. – Погодите, здесь есть какая-то пустота.

Браун присоединился к нему. Вдвоем ощупав простенок, они отыскали что-то вроде двери. Чиновник пошарил рукой у себя над головой.

– Это не просто шнурок для вызова слуг.

Искусно вделанная в стену дверь распахнулась. Шагнув в темноту, Браун чиркнул спичкой. Яркий фосфорный огонь осветил металлический лоток со стеклянными пластинами и стоящий в углу штатив.

– Оказывается, мисс Перегрин увлекалась фотографией, – заметил чиновник. – Интересно, зачем она прятала ателье от глаз людских?

Сабуров наклонился.

– Перед нами не просто ателье, а лаборатория, но здесь есть что-то более интересное, мистер Браун.

Подхваченный им с пола клочок бумаги неотвратимо притягивал взгляд Максима Михайловича.

Повертев чашку, Браун поинтересовался:

– Вы знаете, чья это рука?

Сабуров с тяжелым вздохом взял записку.

– Словно в романе мсье Верна, – он вспомнил прошлогоднюю новинку. – Половина слов стерлась, но подпись понятна.