Я тебя написала

* * *

Город сегодня в хорошем настроении: высокое летнее небо, теплый воздух с нотками приятной прохлады, бодро шагающие прохожие в яркой одежде. Я начинаю нервничать. Что я скажу Маргарет? Вдруг она раскусит меня? Что я буду делать, если она догадается?

Решаю пройтись пешком, а не ехать на автобусе. Идти минут сорок, и я успею собраться с мыслями, ходьба меня успокаивает. Итак, я должна быть предельно внимательна. Сейчас, когда я так близко подошла к цели, я не имею права ошибиться. Поворачиваю за угол – вот и оно, светло-серое здание, которое я вижу каждую неделю последние восемь месяцев.

Здесь на первом этаже люди оплакивают свою жизнь. Кто бы мог подумать, что я стану одной из них.

Открываю тяжелую дверь и оказываюсь внутри. Дальше все происходит по известному сценарию: я сообщаю администраторам, что записана на двенадцать, они спрашивают мое имя и предлагают подождать. Я сажусь на мягкий диван, проклиная привычку приходить как минимум на пятнадцать минут раньше. Этот центр, спрятанный в глубине улицы, подальше от любопытных глаз, довольно уютный, если это слово подходит для описания подобных мест.

Здесь постарались создать для клиентов приятную расслабляющую атмосферу. Нежно-персиковые стены, картина с ненавязчивым морским пейзажем, на журнальном столике вазочка с конфетами.

Впервые я попала к Маргарет после Рождества, мама отвела меня к ней, испугалась, когда я перестала быть собой. Это произошло неожиданно. Я была дома, были каникулы, и, казалось, ничто не предвещало беды.

Мне вдруг стало трудно общаться с людьми, я перестала спать и чувствовать голод. Я все больше времени проводила в своей комнате в одиночестве. Мне не хотелось встречаться с друзьями, рождественская суета вызывала апатию и раздражение.

Потом стало хуже. Я прикладывала огромные усилия, чтобы встать утром с кровати. Мне хотелось закрыть глаза и никогда их больше не открывать. Не было ни слез, ни грусти. Была поразительная, всепоглощающая пустота. Будто весь мир внезапно выключили, и осталось только мое налитое свинцовой усталостью тело.

Мама тогда очень испугалась. Она умоляла меня обратиться к специалистам. Говорила, что, если я этого не сделаю, она вызовет отца, и они отведут меня к врачу насильно. Мне хотелось успокоить ее, сказать, что все будет хорошо, но вместо этого я молчала. Однажды в комнату зашел Майкл. Он сел на мою кровать и сказал:

– Если ты не поправишься, с мамой что-нибудь случится, – его голос дрожал, мне показалось, что он заплачет.