Невозможный мужчина

И даже хорошо, что шеф не звал меня на эти «разносные» совещания, где он был столь хорош, что я наверняка не выдержала бы однажды и сотворила какую-нибудь очевидную глупость.

И вот какая-то стару… ну, очень взрослая тетка, которая – я точно это знала – ему не родственница (ну, просто я почему-то слишком хорошо помнила его школьное личное дело) столь вольно себя с ним ведет. Значит… а что это значит?

– Светлана Николаевна, вы опять где-то витаете? А, между прочим, решается ваша карьера и, возможно, судьба.

– Каким числом писать заявление?

– Какое, позвольте полюбопытствовать?

– По собственному. Готова подписать допик по соглашению сторон. Просто чтобы вы не беспокоились, что я побегу в трудовую инспекцию и через год поимею вас…

– Ну, не меня, а предприятие. Это во-первых, а во-вторых, уважаемая торопыжка, ваше предложение поиметь меня, звучит, конечно, заманчиво и где-то даже лестно, но если подумаете как следует в этот раз, не будете принимать поспешное решение и, прежде чем раздавать оплеухи, так сказать, сперва взвесите все как следует, то…

Мое лицо вспыхнуло, и дальше я уже даже не вникала в произносимую витиеватую фразу с подковырками и шпильками.

Я мгновенно и вспомнила почти слово в слово эту фразу про торопыжку, и осознала, что эта невыносимая сволочь прекрасно помнит и меня, и нашу неловкую ситуацию в учительской, и пощечину. А посему то, что я вынесла за предыдущие недели, вполне могло быть элементарной местью за давнее унижение.

И тут Остапа понесло:

– Да что тут взвешивать? Да я последние суток дцать своей жизни каждый день собираюсь писать это гребаное заявление! Да я вас видеть не могу, господин Шереметьев! Всю душу вымотали – то не так, это не эдак, почему система не работает, что за бурду вы мне принесли, какой идиот пишет эти регламенты… Да с хера ли я должна знать, почему «Володька сбрил усы»! Я в вашу чертову гениальную голову залезть не могу, а вы объяснять ничего не изволите, мол, мы сами должны все понимать.

Да с вами же спокойно работать невозможно! Как были двенадцать лет назад избалованным любимчиком, которому все можно и который купался во всеобщем обожании, так и… – Я аж руками рот прикрыла, чувствуя, как мучительно краснею под ошарашенными взглядами Нилыча, кадровички и Ляли.

А директор… Твою мать, он улыбался! Довольно щурился и улыбался, глядя прямо на меня.