Отец и грешник

Когда они двинулись в путь на рассвете, он даже решил польстить ему.

– Так вас зовут Радомир? Истинно господское имя. Благородное. Вам очень идет. У знаменитого графа, что был предводителем ордена Луны было такое же. А он великий герой.

– Ага, – кажется, похвала не возымела нужного действия, старик просто смотрел вперед, опираясь на свой посох. Не похоже, чтобы это его сколько-нибудь интересовало. «Ладно, попробуем иначе».

– Как видите, добрые дела сейчас не в чести. Нас с вами погнали ни за что. Я-то что? Человек простой.

Все больше наемным трудом занимаюсь. Мы ведь не сделали ничего дурного! А вы, отче? Поверить не могу, что ни имя нашего доблестного графа, ни целительство не смогли убедить отдать вам должное.

– Не понимаю, почему мое имя должно было произвести на них впечатление, я странствующий отшельник, а не какой-то граф.

– Ну, а как же? Граф великий человек, он так много сделал для всех этих земель!

– Это что же, к примеру?

– Не шутите так, отче! Все же знают.

За горами самое поганое из княжеств. Только и могут, что налеты устраивать. Граф Радомир воевал с проклятыми корбольдцами!

– Это мне известно. Я спрашивал, что в этом хорошего?

– А кто же, если не он, сдерживал бы этих северных варваров, которые поклоняются своим нечестивым идолам? После того, как царь Дермон подавил восстание кто-то должен был поддерживать порядок на севере.

– Слишком много смертей… А что толку? – странно, старик будто говорил сам с собой, а не с ним. К Бевзу он почти не поворачивался.

Лишь в редкие моменты, украдкой глядел на девочку.

Главное, что раздражало Бевза в этом путешествии, была как раз она. Она молчала и таращилась по сторонам, к счастью, ни разу не заговорив. Бевз каждую минуту волновался как бы она случайно не сболтнула лишнего, но в многословии она могла соревноваться с камнем. Увы, это его беспокоило еще больше. Что может твориться в голове у мелкой девки, он и представить не мог. Вот возьмет она в самый неподходящий момент и заорет «Он мне не папка!» или ныть про мать начнет.

Представления о том, как обходиться с детьми у него не было ни малейшего, а еще меньше было желания разбираться. Если существовало что-то на свете неприятное и тягостное, от чего у него сводило зубы, так это дети. И их мерзкие, плаксивые крики. Или раздражающий гомон. Эта орда недалеких тараканов, которые знают только два состояния – ныть или громко орать. От них не было никакого проку или радости.