Апрель в Белграде

Травкин явно только что пришел. Сумка на плече, бежевая куртка, наверняка холодная кожа после улицы. Наверняка, Алена не о том думает.

Несколько сантиметров расстояния недостаточно. Это неправильно, стоять напротив него, да еще не смотреть в глаза, будто бы ты виновата в чем-то. Виновата, возможно. Алена злилась, но ему со злостью ничего сказать не может. Поэтому говорит уверенно то, что в праве сказать уверенно:

– Я не хочу петь.

И продолжили стоять, будто бы за этой фразой будет что-то еще. Будто бы за ними двоими всегда было что-то еще, и они только сейчас начинают искать.

Что-то еще… Но он не отвечает. И они стоят. Он – с поднятой рукой, она – перед этой поднятой рукой, стеклянными глазами смотрит вперед. И если честно? Да, ей страшно. Она пока не знает от чего, но ей точно страшно стоять и чувствовать его наглое, именно наглое, мятное дыхание. Она же сказала, она не умеет с ним функционировать. Из нее сейчас дым пойдет.

Он молчит. Недолго.

Вскидывает брови, она это видит; и видит, как он отходит к дверям зала, около которых они все время стояли.

Достает ключ и открывает.

– Почему? – спокойно задает вопрос. Через секунду он исчезнет в хоровом зале, так и не дождавшись ответа. Он ведь задавал его из вежливости.

Сложно. Почему? Вопрос заводит уверенные мысли Алены в тупик. Что значит почему? Здесь не должно быть никаких вопросов, она просто не хотела петь. А почему? Такое чувство, будто она сама не задавала себе таких вопросов. Быть в хоре с Травкиным – это то, чего она не хотела, а петь… ей это нравилось временами.

Так что она неправильно выразилась.

Взгляд находит вопросительный взгляд учителя.

– Я спрашиваю: почему? – произносит он тверже и громче.

– Я не знаю, – говорит первое, что приходит в голову.

– Ты неадекватная? – он все никак не может войти в зал. Дверь заклинила. Он несколько раз дергает ее, напрягается, чуть-чуть согнув колени, и открывает. Теперь он может просто зайти внутрь, а она – может валить.

Ларина удрученно вздыхает, позволяя взгляду отдохнуть на высоком потолке.

– Я просто не понимаю, – и почему-то идет за ним, ведь они не закончили разговор.

– Что не понимаешь? – он звучит так безжизненно и незаинтересованно, что хотелось прыгнуть ему на спину и начать орать какую-нибудь идиотскую песню на ухо, чтобы он проснулся и среагировал.

Зал огромный. Красные стулья по-прежнему стояли. Сквозь окна просачивался яркий белый свет. Алена никогда бы не подумала, что будет стоять в зале одна.