Апрель в Белграде

Они вдвоем какие-то не такие. Или Ларина любила мечтать и писать свои песенки. Второе реалистичнее. Она стоит около закрытой двери еще некоторое время, думая про его «я помогу». Это учительская обязанность, которую Алена ему не навязывала. Странно. Многим ли он помогал? Хотел помочь? Да ничего он не хочет.

Пускай многим.

Никто же не паниковал от этой мысли? Ларина тоже не должна паниковать.

И вообще, она много чего не должна была.

Ларина, прием

– Куда ты «ми» тянешь на «соль», мы все еще в первой октаве, – раздраженно закатывая глаза, учитель наклоняется к Лариной.

 – До, – он бьет пальцем по клавише, не смотря на клавишу, – Ре, – следующим пальцем по следующей клавише, – Ми, – еще раз. – Не со-о-о-ль, – он специально фальшиво тянет высокую ноту, будто бы тянул «си» и еще добавил какое-то цыганское вибрато. – Еще раз.

– Это уже восьмой раз, – как сломанная спичка стоит Ларина в двух шагах от него.

– Значит еще восемь раз будет, – он твердо обратился, видимо, к клавишам.

 – Выпрямись и пой.

Не то чтобы Алене надоело петь; она просто не могла спеть, как ему надо. А ему много надо, как оказывается, от Алены, у которой ноль музыкального образования. Которая, как бы, что тут забыла после уроков в хоровом зале с Травкиным? Если бы ей сказали это год назад, она бы поржала.

Петь с учителем, с которым ты три года не говорила. Что еще за новости.

– До, ре, ми, фа, соль…

– Я повешусь.

Он психанул прямо как на прослушивании. Только не ударил по клавишам, а с громким вздохом поднялся и как-то саркастично встал напротив нее, скрестив пальцы в замок за спиной.

Поднял брови, мол, давай.

– То же самое? – неуверенно спрашивает Алена, нахмурив брови.

– Боже упаси тебя петь то же самое. Пой лучше, – ровном тоном. Он-то умел подбирать правильные тона: они у него вместо артерий к сердцу. Все эти натянутые, золотые струны.

Ее неуверенное выражение лица не меняется, и она лишь только отворачивается, заострив взгляд впереди. Да у нее дежавю.

Опять он не за пианино. А теперь тут еще Мишки нет, который бы сыграл вместо него.

С пианино легче, оно ведь пело вместе с тобой. А теперь в одиночестве?

Доремифасолясидо.

Таков был план.

Травкин устало закатывает глаза, направляя взгляд к потолку, и делает внезапный шаг к ней за спину. Словно хотел спину проткнуть. Ей за спиной сразу стало жарко, и хорошо, что ему не видно изменившегося взгляда. Она плавно затихает, почти пискнув в конце.